Может, такой и бывает Истинная Любовь.. Короткие выдержки о том, что такое Любовь.
«Мы живем в однушке, и, когда я сплю, она старается не шуметь. Проснулся однажды, смотрю, а она курсовую пишет и буквы на клавиатуре нажимает медленно-медленно, чтобы не стучать».
«Осенью мы с мужем ехали на машине из леса, и на меня начал спускаться паучок. У меня арахнофобия, я еще отреагировать не успела, как он без слов убрал паука — и это учитывая, что дорога была очень плохой и требовала концентрации. Мне было приятно, что я тоже нахожусь в зоне его внимания».
«В нашу еще добрачную пору он вытащил моего пса из собачьей свары. Мы вместе отступали с места нападения, в одной его руке был поводок с моей собакой, в другой моя рука, и я чувствовала, как он дрожит. До сих пор это одно из самых острых ощущений его любви ко мне через мою собаку. С того момента это наша собака».
«Я во время беременности полюбила настольные игры. В скрабл мы играли, и я все время выигрывала, потому что он якобы не мог составить слов длиннее, чем «сон» и «дом». А однажды, когда я отошла, он выкрал у меня твердый знак, с которым трудно составить слово на поле, и заменил его на букву «а.»
«Был глупый конфликт с соседями по гаражу. Мы стояли на улице, мужики меня обвиняли в том, чего я не делал, а я так опешил, что даже оправдывался неубедительно. Тогда она выскочила из машины и начала наступать на этих парней, так агрессивно защищала меня и отчитывала моих собеседников, что они в итоге стали извиняться. В итоге все мы рассмеялись, конфликт был улажен. А я тогда понял — моя женщина».
«Мы друг другу вслух читали, когда кто-то был рутинной работой занят. Например, он чинит мои ботинки — я читаю. Я перебираю рис — он читает. Незабываемые ощущения. Это было в 90-х, до сих пор помню».
«Иногда утром я просыпаюсь, свежая, выспавшаяся, и радостно говорю мужу: «Как здорово, милый, что дети ночью не плакали» и по его усталому лицу вижу, что они плакали».
«В самолете она показывала мне то облака внизу, то океан: «Посмотри, как красиво. Какой закат, тебе видно? Пересядь на мое место, к окошку». Ей важно было не самой насладиться красотой мира, а показать этот мир мне. А я больше любовался ее сияющим лицом: «Ты видишь? Тебе нравится? » Я видел и мне нравилось».
«Дед болел и уже почти не вставал. Сидел с бабушкой на диване, смотрел телевизор. В какой-то момент он взял бабушкину руку и запрятал ее себе под футболку. На наши с мамой взгляды ответил: «Рука холодная, Маня замерзла».
Маме было 68, когда я её увидела впервые. Она последнего сына родила в 47 лет. Позднее дитя. Я за последнего и вышла…
Деревенские женщины отцветают рано. И как-то враз. Вчера еще была кровь с молоком, яркой, густобровой — и вот седая и жизнью гнутая.
Удивительного в этом ничего нет. Чем жизнь труднее, тем больше следов на лице. Помню нашла фотографию молодой свекрови и обомлела — редкая красавица.
А вот узнала я её уже согбенной бабулей в вечно выцветшем платке. Сухонькая до прозрачности, смуглая до черноты. Какая уж там красота.
Но когда при мне произносят «русская женщина» я вижу свою свекровь. И была в ней какая-то тайна.
Тайна уже в том, что знойную, смуглую красоту унаследовал только один сын из семи детей. А в остальных детях, внучках и внуках кипит кровь не знакомого мне свекра.
Синеглазы, бледнолицы и волосы отливают заметной рыжиной. Работящие, сильные, жесткие они мало отличались тягой к учебе или знаниям. Их мир был да и есть очерчен кругом деревни, будто за её границами ничего более нет.
Нет-нет, они конечно читали и телевизор смотрели, но как-то уж очень выборочно. Только то, что может пригодиться. Они и гордились тем, что всегда работали руками.
Что этим рукам была подвластна тяжелая техника и лопата, что эти руки могли выдоить сотню коров. Рабочая семья с тем замечательным чувством гордости за свою «рабочесть», что практически и не встретишь нынче.
Но вот мама удивляла тем, что в редкие минуты отдыха у неё в руках всегда была книга. Чаще всего эти минуты выпадли на перекус. И книга стояла, прислоненная к заварнику или банке с молоком. Мама ела и читала.
Такая вот совсем интеллигентная вредная привычка — есть за чтением. Книги мама приносила из библиотеки в сетке с ячейками, знаете такой — авоське.
И они странно смотрелись там, как-то нелепо, неправильно что ли… Книги Распутина, Астафьева, Белова, Шолохова, Шукшина, Васильева.
Однажды я видела, как она вытирает слезы концом платка, сидя над книгой Васильева «Не стреляйте в белых лебедей». Я тоже когда-то над ней ревела. О чем тут же и сообщила.
Свекровь отреагировала странно, она убрала книгу и засуетилась. Застыдилась? Чего? Книги? Почему? Ведь она их любила.
Я помню, как обрадовалась она моему непрактичному приданому — ящикам с книгами. Как перебирала их, сметала пыль с корешков, как заставила сына сделать полки.
Еще меня всегда удивляла грамотная, чистая её речь-да с массой поговорок и присказок, напевностью сибирского говора, но без жаргонизмов и матов, и без грубых нарушений орфоэпической нормы. Причем, иногда вопреки привычно-деревенскому произношению. Если для всех были «шофера и директора», то мама произносила четко «шоферы, директоры».
Удивляли и её движения — без суеты, неторопливые, полные какого-то непостижимого внутреннего достоинства… И еще то, как она отзывалась о муже — с уважением, но будто бы с отчуждением, что ли…
Вот он был откровенно некрасив. Коренастый, невысокий, с чертами лица крупными, но такими, будто бы их нарочно собрали на маленьком личике. Непропорциональный нос, крупные губы, глаза под низкими бровями. Я видела его лишь на фото. И почему-то это лицо произвело скорее отталкивающее впечатление.
Мама звала его по имени отчеству. Всегда. Как-то обмолвилась, что он был её старше на 16 лет. И все…тайна. Которую я так до конца и не открыла. Мама ни в какую не желала рассказывать о себе.
Немножко приоткрылась завеса, когда на похороны мамы приехал её младший брат. Он жил в городе, работал горным инженером.
И это от дяди Игоря я узнала, что их отец был военным или служил в НКВД, но был репрессирован. В пользу НКВД говорит и то, что мама часто упоминала о каком-то проклятии или грехе, что на ней лежит.
Именно поэтому, у её сыновей не было мальчиков. И последнюю страшную болезнь — рак, она воспринимала, как искупление грехов, убеждая меня, что когда её не станет у нас будут дети. И обязательно мальчики. Так и вышло. Но я отвлеклась в своих предположениях.
О том, что известно. Дядя Игорь рассказывал, что их с сестрой отправили в детский дом. Игорь был слишком мал, он не помнил куда делась мама?
Но помнит, что до детского дома, жили они в большой(!) квартире, и то, что в детском доме сестра опекала брата, как могла. Приносила за пазухой уворованные с кухни кусочки хлеба и картошку.
А потом после детдома уже выкрала. Просто увезла и все. Они очень долго ехали куда-то на поезде. И оказались на лесоповале. В леспромхозе. И сестра уходила на работу очень рано и часто не ночевала дома.
И замуж Ольга, вышла судя по всему совсем молодой. Игорь рос в семье Ольги и Николая, пока не окончил семь классов. Вот и вся история. Не осталось ни фотографий родителей, ничего…
Отчество у свекрови было — не её. Поменяли. Почему? Кто теперь скажет. Мамины же подруги на похоронах вспоминали, что мама знала множество стихов.
Была певуньей и частенько муж просил её спеть. Мама пела украинские песни. Почему украинские? Кто ж теперь скажет. Я по молодости лет не расспрашивала. Судя по яркой красоте, в роду у неё были чернявые, темноглазые предки. А уж русскими они были или украинцами?
И отчего-то видится мне вся эта ситуация очень простой и страшной по сути, мама выходила замуж лишь потому, что надо было поднимать на ноги младшего брата.
Смена отчества — наверное из тех же побуждений, чтоб не нашли. Так и оказалась девочка, скорее всего, из интеллигентной семьи в деревне. И со всем упорством приняла она и деревню, и нелюбимого мужа. Приняла так, что буквально растворила свое «я» в мужнином. Растворилась еще и из чувства самосохранения. Спряталась даже от самой себя.
Её судьба — это слепок с истории страны. С ее лесоповалами, репрессиями, силой духа, жертвенной любовью, и …вечной Сонечкой, пока мир стоит. Будто сама история толкает наших женщин на бесконечность крестного пути ради брата, сыновей, мужа… Интересно, а жила ли когда-нибудь свекровь для себя? Разве в далеком детстве…
Впрочем, наших бабушек никто тогда не учил «Любите себя. Живите для себя» Вот они и не умели. К великому счастью для детей, внуков. У них в крови была жертвенность. Великая сила и великая слабость русской женщины и была в этом умении жертвовать.
Любой психолог скажет, что это в корне неверно. В корне! Может быть…
Но интересно, что стало бы со страной, если бы вдруг наши бабушки и мамы в лихую годину решительно взялись жить для себя? Если бы не отрывали последний кусок, чтоб накормить детей?
Если бы не вкалывали на совершенно не женских работах. Если бы берегли руки, фигуру, кожу от ветров, морозов, труда? Кто знает, а пришло бы тогда время дочерей и внучек. Время, когда можно жить для себя?
Я же безумно благодарна маме за то, что сделала она в свое время для нас с мужем. В тот миг, когда вдруг против меня поднялись многочисленные братья и сестры — городскую взял, белоручка, еще и образованная…
Мама встала стеной, прикрыв наш брак хрупким, худым до изнеможения телом: — Он её любит и отстаньте от них! От нас и в самом деле отстали.
Не будь этой передышки, кто знает, а получилось ли стать своей для теперь уже близких родственников?
Она никогда не ругала меня при сыне. И его при мне. Более того, его ворчания о пригоревшей картошке или неудачных пирогах, мама всегда осаживала: — Что ж ты за себя девчонку взял? Женился бы на сорокалетней, они все умеют.
И чудится мне, что сама прожив с нелюбимым, она изо всех сил берегла нашу любовь. Любовь своего позднего и очень любимого сына, берегла даже от него самого. Да что там, берегла и от меня…
И вот уже двадцать лет, как нет её на свете, а дня не проходит, чтоб не вспомнилась она мне. Будто все еще рядом. Все еще бережет нашу любовь…
Старенькая, сухая, потерявшая всю красоту на лесоповале и в деревне, и все равно неизмеримо красивая… Русская женщина…
Автор: Наталья Ковалева. Цикл очерков «Записки провинциалки»
Пятеро их было. Лежали в коробке из-под микроволновки, скулили и шуршали коготками по плотному картону. Четверо нормальных и один одноглазый.
Трех забрали почти сразу, не успела старушка встать на углу и положить у коробки картонку — «Щенята в добрые руки». Забрали красивых, с рыже-белыми пятнами на боку и черной кляксой на лбу.
Остался один серенький и один одноглазый. Так и лежали они, прижавшись друг к другу, ловя тепло, и дрожали, когда кто-то брал их на руки. Серенького брали часто. Сюсюкались с ним, смотрели на зубы и зачем-то под хвост, спрашивали старушку, а та отвечала.
Одноглазого не брал никто. А он скулил и шуршал коготками по плотному картону, потеряв теплый бок брата. И тотчас успокаивался, когда серого возвращали обратно.
— Звонкий, милок, — отвечала старушка на очередной вопрос и улыбалась, смотря, как елозит в чужих руках серенький.
— Большой будет?
— Большой, — отвечала она, вспоминая свою зеленоглазую Багрянку. Кивал прохожий, не замечая блеска в старых глазах.
— Злой? – спрашивал он.
— Как воспитаешь, милок. Все от тебя зависит. Либо друга в тебе он видеть будет, либо врага. Либо защитит, либо сбежит.
— А этого-то чего не утопила? – старушка поджала губы и улыбнулась, посмотрев на скулящего щенка, который дрожал в середине коробки.
– Хворый же.
— Хворый, — соглашалась она.
– И хворый найдет любящее сердце.
— Давай его другу возьму. Забавный он.
— Не дам, — отвечала старушка.
— Почему? – улыбался прохожий.
– Кому он нужен? Хворый же.
— Нужен кому-то, но не другу твоему. Серенького бери, а этого не дам.
— Ладно. Давай серого, — согласился прохожий, и одноглазый остался один.
Первое время пищал он от страха, да теплый бок брата искал. И на старушку смотрел блестящим глазом, словно требовал у неё ответа.
Но та, завернув его в теплый платок, прижимала к сердцу и баюкала, пока скулеж не утихал. Летели дни, сменяя друг друга, а старушка так и стояла на углу, держа в руках побледневшую бумажку. «Щеночек в добрые руки».
Стояла молча, не зазывая людей. Лишь улыбалась, когда кто-то останавливался рядом. Или хмурилась, что случалось гораздо чаще.
— Почем щенок?
— Бесплатно.
— А… одноглазый он. Хворый. Выбрось его лучше, мать. Кому он нужен?
— Кому-то нужен. Но не тебе.
— Давай возьму. На цепь посажу, пусть дачу охраняет.
— Нет, — качала головой старушка, внимательно осматривая очередного прохожего, который останавливался рядом.
– Не нужен он тебе. Не дом он охранять должен, а любящее его сердце.
— Дурная ты, бабка.
— Какая есть. Но тебе не дам, — вздрогнула старушка, услышав жесткий смех прохожего, но лишь крепче прижала к себе щенка.
– И не проси. Так и стояла она на углу, провожая взглядом подслеповатых старых глаз прохожих, иногда улыбалась в ответ на приторное сюсюканье, иногда поджимала губы, когда щенок начинал вырываться, стоило прохожему коснуться его шерстки.
Мокла старушка под дождем, но не сдавалась. Ждала. Ждал и одноглазый, свернувшийся клубочком в теплом платке.
— Здравствуйте, — старушка вздрогнула и рассмеялась, когда остановившийся рядом с ней мужчина, попятился и поднял руки.
– Простите, не хотел вас напугать.
— Полно тебе, милок. Задумалась я о своем, вот и испугалась. Тебя-то чего пугаться? Человек как человек.
— Многие пугаются, — хмыкнул мужчина, поправляя на лице солнцезащитные очки. Старушка не удивилась этому, хотя солнце давно уже спряталось за серыми тучами. Привыкла уже к странным людям.
Мужчина улыбнулся, когда из платка старушки на его голос вылезла мордочка щенка. Одноглазый осторожно понюхал воздух, потом руку незнакомца и, лизнув горячим языком пальцы, заставил мужчину рассмеяться.
— Понравился ты ему. Сколько стою здесь, а только ты ему понравился.
— Да. Похожи мы с ним, — туманно ответил мужчина и, пожав плечами, спросил.
– Можно подержать?
— Нужно, милок. Не к каждому он так идет, — кивнула старушка и, вытащив дрожащего щенка из теплого платка, протянула его мужчине.
— Не бойся, маленький, — улыбнулся прохожий и принялся почесывать одноглазого за ушком. – Он вздохнул, когда маленький хвостик щенка принялся описывать восьмерки от удовольствия и радости.
– Не нужен ты никому?
— Нужен. Да только я абы кому не отдам, — прищурившись, ответила старушка. А потом удивленно приподняла бровь, когда вместо ехидства и насмешек, услышала понимание.
— И не надо. Такие, как он, ранимые очень. Им забота нужна. Только люди пугаются.
— Верно, милок, — ответила старушка.
– Хворый он для них. А любви-то в нем сколько, сам посмотри.
— Вижу, — кивнул мужчина. Одноглазый принялся слабо покусывать его пальцы и ворчать от удовольствия. Прохожий грустно вздохнул и пытливо посмотрел на старушку.
– Только не нужна его любовь никому. Дальше увечья мало кто смотрит. Я знаю, о чем говорю.
— Вижу, — ответила старушка и слабо улыбнулась, когда мужчина снял очки и посмотрел на неё. Один его глаз был веселым и голубым, а второй был мутным и смотрел в пустоту.
– Вижу, что дом твой пустой и холодный. И в сердце давно нет тепла.
— Сколько вы за него хотите? – мужчина поджал губы и сглотнул тягучий комок, застрявший в горле, когда одноглазый свернулся у него на руках калачиком и задремал.
— Люби его, как он тебя любит. Вот все, что я хочу, — тихо ответила старушка.
– И хворым нужно любящее сердце, милок. Оно им нужнее всего.
*****
Теплый дождь без предупреждения хлынул на землю, смывая с серого асфальта грязь. Он смывал грязь с тротуаров, с быстро движущихся машин и с ярких витрин многочисленных магазинов.
Дождь барабанил по картонке, прислоненной к углу, смывая неровные буквы – «Щеночек в добрые руки». Дождь знал, что щенок нашел не только добрые руки, но и любящее его сердце. Хворым оно нужнее всего.
Даже если ты до прилавка не дотягиваешься, видишь только чьи-то пальто и цигейковые шубы. И ботинки, и валенки. Куча людей, дикие очереди, но мама игрушки показывает: чудесные они!
Шары разноцветные с искусственным снегом, собачки и домики с окошками, сверкающие сосульки! И мама все покупает! Полный прозрачный мешочек игрушечек!
А дома — елка, папа принес. И сегодня — Новый год, мама пораньше пришла с работы, и мы поехали в «Детский мир» за игрушечками. Тогда выходных было мало, это было давно.
Я сама несла этот восхитительный мешочек с игрушками. Подносила его к глазам и разглядывала, улыбаясь от счастья. Мама мне разрешила самой нести игрушечки! И совершенно зря.
Потому что у самого подъезда нашего нового дома я упала, конечно. И уронила мешочек. И все-все игрушечки разбились вдребезги! В мелкие осколки.
И я расплакалась от горя, безутешно и тихо. Прижимая к груди мешочек с осколками. Мама присела на корточки и стала меня утешать. А чего утешать-то?
Елочка останется голой, все игрушки разбились. И уже темно! Наверное, это было очень грустное зрелище, потому что остановились соседи. Мы их плохо знали, недавно дом построили и мы переехали.
Старичок и старушка. Но я помнила, как их зовут — мама велела всегда запоминать имена и отчества знакомых. Моисей Рафаилович и Хена Соломоновна. Вот как звали старичка и старушку. Я еще тише стала плакать — боялась, что меня пристыдят.
В советские годы плакс стыдили. Но еще горше, еще крепче к себе мешочек стала прижимать с осколочками. И пошла за ручку с мамой, шатаясь от горя.
И не успела валеночки положить на батарею, икая от слез, как пришли соседи, эти вот старички. И принесли чудесные игрушки, необычайные.
Я таких до сих пор не видела: колясочка из бисера стеклянного, изящная, с колесиками! Клоун в шапочке. Балерина с тонкими ножками, в атласных туфельках. Грибы и ягоды, гораздо красивее настоящих, из тонкого-тонкого стекла. Полную коробку!
Ничего красивее я в жизни не видала! И старички сказали, что это — мне. Пусть будут мои игрушечки! Насовсем. Навсегда! И мама, конечно, позвала их встречать Новый год. И они пришли.
Нарядно одетые и очень-очень дряхленькие. И гладили меня по голове, и хвалили за стихи, и кушали салат «Оливье». И тоже много вкусного принесли.
А потом Хена Соломоновна заплакала, глядя на игрушечки — они сверкали и переливались драгоценным блеском на елочке. И сказала, что это — игрушки их дочки. Ее убили фашисты, еще маленькую, на оккупированной территории. Так вышло. Потому что была война, и такое вот бывало.
А я — пусть я радуюсь и живу долго-долго. И хорошо кушаю. И учу стихи Самуила Яковлевича Маршака, с которым она лично была знакома. И я непременно буду актрисой — у меня очень выразительные глаза!
Из моих выразительных глаз немедленно потекли слезы и я крепко-крепко обняла старичков. У которых потом я часто бывала дома — ведь мама и папа допоздна работали. И они тихонько говорили друг другу, что я — изумительный, необычайный ребенок. Золотая голова! Просто у них было — золотое сердце. И я до сих пор их помню — и вот, вам рассказываю…
