Пашке пришла посылка. Единственный раз за все время службы. Да и то, случилось это уже под конец второго года службы.
Пашкина родная тетка, которая заменила родителей, каким то чудом нашла возможность собрать на свою пенсию одну единственную посылочку.
Сказать, что он был рад- ничего не сказать. Пашка был счастлив. Наконец- то, у него, как и у всех, появилась возможность угостить своих товарищей.
Но в его случае, вернее было бы сказать, отблагодарить всех своих сослуживцев. Другие солдаты чаще получали из дома посылки.
Гостинцы были со всех уголков огромной тогда страны. Счастливчики делились содержимым фанерных ящиков и были горды.
Когда Пашку приглашали к общему столу разделить радость, он долго отнекивался, и если подходил , то всегда последним. Угощался смущаясь, жался с краю, как сиротливый родственник.
Пашка и был сирота. Народ понимал ситуацию, и ему от душевной щедроты, на стол перед ним, по обыкновению, отсыпали больше всего печенья, конфет или другой какой снеди.
Посылку отдали после обеда. В столовой поставили чайник. Сияющий Пашка вывалил содержимое на стол. Продукты были не весть какие дефицитные и дорогие, но никто не подал виду — все ели, цокали языком и благодарили его тётку.
Уже скоро от посылки почти ничего не осталось, кроме маленькой плитки шоколадного батончика, которую приберегли напоследок. Это было самое дорогое угощение из всего содержимого ящика.
— Сейчас! — Пашка убегает и приносит из кухни нож. Осторожно, боясь ошибиться, он делит ровными, еле заметными рисками, маленькую шоколадку. Через минуту на коричневой глазури остаются семь ровных рисок, по числу собравшихся.
Когда лезвие ножа касается батончика, чья то рука вдруг останавливает его. Все оборачиваются на Погорова, их сослуживца из Ингушетии.
— Оставь мою часть себе. Сначала возникает неловкая пауза, но тут же, через секунду, наперебой слышаться голоса остальных: — И мою, и мою тоже забери!
Пашка стоит растерянный с ножом в руке и обалдело смотрит на всех. Разлинованный батончик лежит нетронутым на столе.
Пашка неожиданно поднимает руку и утыкается лицом в сгиб локтя. Товарищи успевают заметить слёзы на его глазах. Все молча поднимаются с лавок. Погоров хлопает дружески Пашке по плечу:
— Спасибо за угощение! Было очень вкусно. Через минуту в столовой остаётся только один человек. В её пустом зале еле слышно, как совсем по детски плачет солдат.
«Везучая» — потрясающий рассказ Александра Закгейма с просто ошеломляющей концовкой
Дверь общего вагона остановилась прямо перед нею. Толпа нажимала и справа, и слева, и это позволило Сарре Давидовне удержаться около двери и войти первой. Подгоняемая сзади идущими, она быстро прошла поближе к середине и села в угол, у окна. Снова повезло.
Конечно, ехать ночь, сидя в общем вагоне, не так уж удобно; но денег на плацкартный не хватало, а она и в восемьдесят лет сохранила нетребовательность к комфорту. Все равно не уснуть. Это приглашение в Киев слишком многое всколыхнуло в душе. Будет сидеть и думать.
Теперь, когда Давид, Люся, внуки и правнуки навсегда уехали в далекий Израиль и один Бог знает, сможет ли она их посетить (им-то сейчас не до поездок назад, в Россию), у нее появилось много времени для думания.
И, хотя сил пока еще хватало, а руки без работы чувствовали себя не на месте, постепенно развивалась привычка подолгу сидеть, блуждая от одной мысли к другой.
Странное наблюдение все чаще занимало Сарру Давидовну.Снова и снова возвращаясь памятью к пережитому, она убеждалась, что ей очень часто везло.
Иногда просто везло, вот как сейчас, когда случайно встала на перроне на подходящее место. А иногда с нею происходило что-то плохое, даже страшное, а потом оказывалось, что это плохое спасло ее от еще худшего.
Началось это, пожалуй, в 1915-м, когда отец вызвал маму с нею, двухлетней, под Москву, в поселок со странным названием Катуар. Он лежал там в госпитале, раненный на фронте. Бросив свой домик, жалкое барахлишко, мама приехала к нему. А он через два месяца умер, Сарра его совсем не помнила.
Денег на обратную дорогу не было, так они и застряли в Катуаре. Мыкались и бедствовали очень, только года через два, в разгар революции, мама обрела комнату и постоянную работу. Но и потом было несладко: лет до десяти Сарру постоянно мучил голод, воспоминания о нем остры и через семьдесят лет.
А в двадцатом году мама узнала, что переезд в Катуар спас их: в восемнадцатом все местечко было вырезано петлюровцами. Потом жизнь стала чуточку налаживаться. Сначала жили вдвоем, а в тридцать четвертом расстались.
Мама осталась, привыкла к здешним местам, а Сарра поехала в Киев. Первые года полтора киевской жизни были самыми счастливыми.
Нашлась работа на швейной фабрике. Дали комнату в квартире, где все пять соседских семей жили дружно. Появились друзья. Самой близкой подругой была Роза Гольденцвейг, жившая в соседней комнате — как хорошо, когда подруга рядом.
Через полгода пришла любовь. Гриша Пономаренко, слесарь из ее цеха, лихой, веселый, черноволосый и голубоглазый.
Любовь кончилась печально. Когда Гриша узнал, что она беременна и не хочет делать аборт, он резко порвал с нею, а через несколько месяцев женился на Даше Савкиной, племяннице главного инженера.В день их свадьбы Сарра родила мальчика, он дал ей силы пережить горе.
И пережить то, что опять стало ее невероятным везением. В тридцать седьмом Гришу и Дашу арестовали, и месяца через три обоих расстреляли. Если бы не его измена, наверно, расстреляли бы не Дашу, а Сарру. И ее не миновала судьба миллионов.
Через полгода после того, как она оплакала все еще любимого Гришу, пришли за ней. Это было ужасно: ее навеки отрывали от ее Давидика, крохотного, обреченного на смерть или на прозябание в детском доме.
Спасибо, тысячу раз спасибо Розе. Она взяла мальчика и сказала: — Сарра, успокойся. Обещаю: я не брошу его. Можешь на меня положиться. И Сарру увели.
Пожалуй, и в этих невероятно тяжелых испытаниях ей везло. Прежде всего, на следствии ее били только один раз, и то без увечий. Видимо, следователь торопился. Уже спустя пять недель после ареста ее осудила тройка. Десять лет.
Везение продолжалось и дальше. Полтора года в тюрьме она провела с преподавателями Киевского университета, и за это время ее разум, всегда жадный к знаниям, очень развился.
С середины тридцать восьмого стали регулярно, хотя и редко, приходить письма от мамы. Как трудно было маме научиться писать, да еще по-русски!
Первые письма были с такими чудовищными ошибками, что, несмотря на красивый и четкий мамин почерк, Сарра подолгу ломала голову, что здесь за слово написано. Но главное все же понимала. Уже в первом письме мама написала, что Роза привезла ей Давидика.Ну, слава Богу: бабушка — еще надежнее, чем подруга.
В тридцать девятом году тюрьма сменилась лагерем. Колыма. Сарра была физически очень сильна, и ей, пожалуй, было чуть полегче, чем остальным. Тем более, что с детства как-то приспособилась терпеть недоедание.
В начале сорок четвертого мама сообщила еще одну страшную весть.Розу Гольденцвейг расстреляли немцы, как и почти всех киевских евреев. Кажется, тогда название Бабий Яр не упоминалось. Но сведения о расстреле были несомненными.
Вот и не осталось у Сарры в Киеве никого. И ведь опять повезло. Если бы не арест, гнили бы ее косточки в киевской земле. Повезло…
Странное везение продолжалось. Зимой сорок пятого она была на дальней командировке, на лесоповале. Лиственница стала падать не туда, Аня Рыжих споткнулась. Сарре удалось вытащить Аню из-под ствола, но сучком вышибло глаз.
— Ну что же, Коган, — сказал вертухай.
— Можете идти в медчасть. Идти было девять километров. Мороз был за сорок пять. Глаз болел отчаянно. Она тащилась, изнемогая от боли, мороза и усталости, почти всю дорогу в бреду разговаривая с мертвыми — папой, Гришей, Розой.
Но дошла. И осталась жива. А через три дня началась пурга, и когда она кончилась, оказалось, что все женщины на командировке замерзли. Выжили только трое. И она.
В конце сорок седьмого Сарра Давидовна освободилась. Освободилась, да не совсем. С Колымы уехать было невозможно. Одиночество заставило ее принять предложение Фадея Лещинского, бухгалтера, и выйти за него замуж. Замужество оказалось неудачным.
Муж пил запоями, пьяный грязно ругал ее и бил. Кончилось тем, что в сильный мороз, окоченев, он пришел на склад, где работал, и стал пить, не закусывая: закуска, как и все, кроме спирта, окаменела от холода. Выпил разом полтора литра спирта и тут же умер. Что ж, пожалуй, снова повезло, а то бы долго мучилась.
В пятьдесят пятом ее реабилитировали, и Сарра Давидовна приехала в Москву. Кажется, наступила новая пора везения, когда за хорошее уже не надо платить несчастьями. Самое огромное везение ждало ее дома, в Катуаре. И виновна в нем была мама.
Когда поезд подошел к Москве, к Сарре подбежали они вдвоем: мама, маленькая, сухонькая, седая и морщинистая, и Давид. Она узнала его мгновенно — не зря столько лет учила наизусть все фотографии, которые мама присылала каждые полгода.
Но главное было выражение его глаз, его голос, слезы, катившиеся по лицу. Главное было неподдельное сыновнее чувство, которое воспитала в нем бабушка и которое с тех пор грело душу Сарры Давидовны всегда.
И еще одна радость, о которой она уже знала, но полностью оценила только сейчас. Сбылась заветнейшая мечта покойного отца, его внук поступил в институт. В изумительный Менделеевский институт, где не послужили препятствием ни фамилия Коган, ни репрессированная мать.
Правда, престижный физико-химический факультет был для него закрыт, но и здесь повезло — уберегся от радиации.
Как мама, полуграмотная, на нищенскую зарплату дворничихи смогла поднять внука, вырастить таким красавцем, вытянуть его образование, — навсегда осталось ее тайной.
Так они и жили в Лесном Городке, как теперь назывался Катуар. На пятом курсе Давид женился, и Люся сразу покорила сердце свекрови. Сарру Давидовну радовало все.
Сначала радовала их комната в слегка покосившейся избе — целых 20 квадратных метров! Потом, после пятьдесят девятого года, — чудо роскоши, трехкомнатная квартира на четвертом этаже хрущевской пятиэтажки (как просторно было вначале им вшестером — уже родились и Катя, и Костик, как тесно стало потом и как пусто сейчас, хотя она оставила себе только одну комнату, две отдала беженцам из Душанбе).
Радовала своя работа: как портниха, она заслужила известный авторитет. Радовали внуки. Радовала работа детей. Годы брежневского застоя слабо затронули ее душу. Конечно, часто было противно, но в основном душа все продолжала оттаивать после страшных десяти тюремно-лагерных лет.
Перестройку и гласность она встретила с радостью, хотя вспышки политической активности, как у некоторых ее подруг, у Сарры Давидовны не было.
Больше ее занимали дела семейные — смерть мамы в восемьдесят пятом (слава Богу, дожила до девяноста, и последняя четверть века была хорошей), женитьба сначала внучки, потом внука, правнуки.
Страшным был конец девяносто первого. Сначала ГКЧП, потом эпопея эмиграции. Как ни уговаривали ее, она отказалась уезжать. Не могла оставить могилу папы и мамы.
Да и вообще, когда пришлось об этом задуматься, поняла, что она — русская, и никуда от русской земли, от русского языка, от русских людей уехать не сможет. Что бы ни писали ревнители русской идеи.
Но без детей стало невыносимо пусто и тоскливо. Чуть полегчало только через полгода, когда она поселила в двух комнатах Акопа и Алию с их четырьмя малышами — армяно-таджикскую семью, бежавшую из Душанбе.
Она очнулась от задумчивости только, когда колеса поезда застучали по мосту через Днепр. Сердце сжалось. За окном сверкали купола Лавры, зеленели береговые кручи. Киев, город ее молодости…
Столица соседнего государства. На перроне стоял молодой человек с табличкой «Мемориал» на груди.
— Где Ваши вещи, Сарра Давидовна? — спросил он.
— Вот, — она показала сумочку.
— И все?
— Да.
— Тогда так. Сейчас мы поедем ко мне домой. Вы позавтракаете, отдохнете, можете поспать, а потом съездим в город. У меня два дня отгулов, покажу Вам все, что хотите. Только, простите, машины у меня нет, придется ездить городским.
-Да, забыл сказать. Зовут меня Гриша Панасюк. Мы на этот раз пригласили шестерых таких, как Вы, а наша группа — восемь человек, так что каждого приглашенного может кто-то опекать.
— Спасибо, Гришенька. Можно Вас так звать? (он кивнул). Хорошее у Вас имя. Я в молодости Гришу любила, от него у меня сынок. Расстреляли моего Гришу. Только у меня к Вам просьба. Не надо мне сейчас ни есть, ни отдыхать. Проводите меня в Бабий Яр.
В Бабьем Яру ее совсем оставили силы. Она сначала стала на колени, а потом ничком легла на землю. Долго лежала и плакала. Оплакивала все: свою молодость, Розу, Гришу, Дашу, которую так ненавидела когда-то, и многих, многих друзей, чьи останки лежат здесь.
Гриша Панасюк стоял в стороне, и его глаза тоже покраснели. Потом они ехали к Грише. Он жил недалеко от ее прежнего дома, но город было трудно узнать. Слишком многое было разрушено в войну и перестроено после войны.
И опять Сарра Давидовна поразилась своему везению. И Гриша, и Оксана, его жена, приняли ее, как родную. Долгий вечер заполнили разговоры, а когда легла, то заснула сразу и спала крепко.
Утром Гриша сказал: — Сарра Давидовна, мы сумели Вас найти потому, что в Киеве чудом сохранилось Ваше дело. Удалось снять с него ксерокопию, она сейчас у меня. Если хотите, я дам ее Вам. Она хотела. Руки ее сильно дрожали, когда в них легла пачка листков — очень тоненькая пачка.
И вдруг… Всего два раза в жизни она ощущала, как на голове шевелятся волосы от ужаса: когда при аресте у нее отрывали от рук Давидика и когда объявляли приговор.
Сейчас был третий раз. Она смотрела на первый листок пачки и узнавала знакомый почерк. И сквозь муть, застилавшую глаз, разбирала слова. На листке из школьной тетрадки в три косых линейки было написано: «В Народный комиссариат внутренних дел. От комсомолки Гольденцвейг Розы Израилевны.
Дорогие товарищи! Долг комсомолки, патриотки, любовь к великому Сталину велят мне написать вот о чем. Моя подруга Сарра Коган попала под влияние вражеских элементов.
Вначале она стала любовницей врага народа Г. Пономаренко, родила от него сына. Когда презренный отщепенец Пономаренко был разоблачен и осужден, Коган в разговорах со мной и другими девушками жалела его и утверждала, что якобы приговор несправедлив.
В последнее время Коган стала прибегать к контрреволюционной агитации, утверждать, что многих осуждают зря, что Партия мало заботится о трудовом народе. Я не могу терпеть такую наглую ложь и поэтому пишу вам.
Дорогие товарищи! Если вы сочтете, что Коган заслуживает ареста и осуждения, то обращаюсь к вам с просьбой передать мне комнату, в которой она живет. А я обещаю позаботиться о ее сыне: он ведь еще ни в чем не виноват. Я сделаю все, чтобы он забыл преступных родителей и вырос настоящим советским человеком. Роза Гольденцвейг.»
Так вот кто спас ее от Бабьего Яра! Так вот где источник великого везения, спасшего ее жизнь. Любимая подруга польстилась на комнату.
1993 г. Автор этого рассказа — Александр Юделевич Закгейм, профессор кафедры общей химической технологии МИТХТ им. М.В. Ломоносова, умер в феврале 2017 года.
-Опять она опаздывает,- злился Антон, стоя у окна ЗАГСа,- даже на собственный развод не может вовремя прийти.
Светка, его жена, действительно, постоянно опаздывала, Антон же всегда приходил, приезжал, прилетал вовремя.
-Точность- вежливость королей! – гордо говорил Антон. Так научила его бабушка, которая воспитывала его с пятилетнего возраста, после развода родителей.
-Ты мой король,- хохотала Светка , — а я твоя королева, королевам можно опаздывать. Перед внутренним взором Антона встала Светка,…голенькая, блестящая после душа,…он заскрипел зубами, попытался прогнать видение, но оно оказалось упорным, уходить не желало.
Память подбрасывала все новые картинки: вот Светка, приплясывая, жарит любимую картошку,…вот тащит по лестнице здоровенный арбуз, сквозь зубы матеря неработающий лифт, пока Антон бежит на помощь со своего 12-го этажа,…а здесь на свадьбе у друзей поет частушки, попискивая в тех местах, где попадаются неприличные слова.
— Ну почему она вечно опаздывает, — продолжал накручивать себя Антон, а память продолжала свою работу.
Антон вспомнил, как они опоздали на рейс заграницу. Путевки были дешевые, горящие, на неделю за копейки. Но Светка забыла дома паспорта и чартер улетел без них.
Антон тогда злился на нее всю неделю, а потом оказалось, что туристы не могли вернуться домой пять дней — турагенство кому-то там деньги не заплатило, и если бы они полетели, то Антон опоздал бы на сдачу проекта, который готовил почти три месяца, и дело могло кончиться увольнением, ну или уж точно, лишением премии.
А как они опоздали на поезд из-за её кота, которого нельзя было оставить дома одного на неделю, а желающие посидеть с «деткой» все не находились. И друзья уехали на сплав без них.
Антон тогда был готов догонять друзей на самолете, но рафт, рюкзаки, весла перевезти по воздуху оказалось весьма дорого. А друзья попали в грандиозный ливень, сплавляться стало невозможно-по реке несло такие бревна, что сплав оказался бы массовым самоубийством.
Рафты бросать было жалко, и они тащились по берегу под дождем до ближайшей деревни, а потом ждали машину, сидя на рюкзаках и проклиная все на свете.
А к бабушке на день рождения? Светка пропустила поворот, и пока развернулись, пока доехали, до времени «Ч» оставалось две минуты, и они бежали, спотыкаясь, к подъезду, а когда влетели в подъезд, Светка подвернула ногу и лифт уехал.
Они неслись вверх по лестнице, а из лифта доносились проклятия застрявшего в нем соседа. И опоздали они всего на две минуты…
— Ведьма она, что ли,- подумал Антон,- откуда она знает, когда опаздывать надо? Антон вышел на улицу, на парковке, как всегда, неуклюже, разворачивалась Светка.
Вышла из машины, увидела Антона и засияла вмиг, замахала рукой, и, видимо, вспомнив, зачем приехала, разом потухла.
-Привет, — сказала Светка – пойдем?
-Да опоздали уже,- сказал Антон,- пойдем лучше в кафе посидим.
Больничная палата угнетала и раздражала. Анна закрыла ладонями уши, чтобы не слышать нестерпимый плач младенцев в соседней палате. Ей хотелось только одного, побыстрее бежать отсюда, и забыть все, как страшный сон…
— Анюта, деточка, ну хоть посмотри на нее! — просила пожилая акушерка, тетя Нина.
— Она ведь похожа на тебя, как две капли воды!
— Нет! Даже не уговаривайте! Я написала отказ? Написала! Что вам ещё от меня нужно? — чуть не плакала молодая девушка.
— Мне некуда ее забрать! Вы понимаете, о чем я говорю?!
— Тише! Ребенка испугаешь. Как это некуда? Ты бомж? — прищурилась акушерка.
— У тебя есть мама, папа?
— Да. Есть старенькая мать. Ей самой помощь нужна! Я не могу заявится в деревню с ребенком. Меня люди засмеют.
— Так пусть смеются на здоровье! Веселее будут! — улыбнулась тетя Нина.
— А если серьезно, то люди посудачат и забудут, а ты будешь локти всю жизнь кусать! Никогда не забудешь, что бросила такую крошку.
Анна закрыла лицо руками и заплакала. Нина Андреевна поняла, что почти дожала девушку, осталось совсем чуть-чуть…
— Взгляни! У нее носик твой: аккуратненький, курносенький. А глаза, сразу видно, что будет голубоглазая красавица, как и мамуля.
— Но…у меня даже пелёнок нет. И вообще, на какие шиши я доеду с ней домой? — начала сдаваться Анюта.
— Тоже мне, проблему нашла… Мы поможем. Деньги выделим из фонда, и приданое девочке соберём. Я лично проведу тебя на вокзал. Ну? Как дочку назовешь?
— Ева…
— Отличное имя! Очень ей идёт. Возьми Евочку, покорми, а я чуть позже зайду. Тетя Нина затаив дыхание, протянула матери малышку.
Анна очень бережно, неуверенно взяла девочку. По лицу молодой женщины катились слезы. Прижав ребенка к себе, она поняла, что никогда в жизни не оставит ее.
Уже на перроне, Анна как будто очнулась от какого-то страшного сна. Девушка прижимала к себе дочку, будто боялась, что ее сейчас отберут. Рядом стояла Нина Андреевна. Женщина как и обещала, провожала Анну с дочерью.
— У тебя действительно не легкое положение. Но, тяжелые времена обязательно пройдут, а дочь можно было потерять на всю жизнь…
В свое время, я совершила непоправимую ошибку. До сих пор расплачиваюсь, — произнесла Нина Андреевна.
— Какую ошибку? — удивилась девушка. — Мне казалось, что вы святой человек.
— Была у меня такая же ситуация, как у тебя. Правда, не было ни матери, ни дома. Я решила избавиться от нежелательной беременности. Доктора отказывались помогать, говорили, срок не позволяет.
Пришлось обращаться за помощью к знахарке. Она помогла, но с тех пор, я стала бесплодной.
— Как же так? — поразилась Анна.
— Вообще ничего нельзя было сделать?
— Нет, — покачала головой женщина.
— Муж был хороший, но и он ушел, узнав, что у нас никогда не будет детей…, — Нина Андреевна заплакала, не в силах сдерживать эмоции.
— Мне очень жаль вас! Вы же всю жизнь принимаете деток, вы первая берете их на руки, а своих детей так и не пришлось держать на руках.
— Аннушка, береги Еву. И запомни, если когда-нибудь станет особенно тяжело, ты знаешь где меня найти.
Женщины обнялись, словно родные, близкие люди. Вскоре подошел поезд. Анна еще долго смотрела в окно, махая на прощание акушерке.
Нина Андреевна стояла одиноко на перроне, время от времени вытирала предательские слезы.
Дорога выдалась долгой и тяжелой. Анна подходила к родному дому. Одной рукой держала дочь, в другой большой пакет с приданым, который подарили в роддоме. «Как нас примет мать? Что скажет?» — волновалась девушка, не зная, какой будет реакция матери.
— Анька? Ты, что-ли? — выглянула из-за ворот соседка.
— Я. Тетя Надя, мать дома?
— Ты что, не знаешь ничего? — удивилась женщина.
— Уже полгода, как не стало твоей матери. Может это и к лучшему, что не дожила Василина до такого позора! Твой ребенок? — кивнула на Евочку.
— Да. Мой! — гордо ответила Анна. Девушка на ватных ногах вошла во двор. Ей хотелось кричать и плакать от боли и отчаяния.
Но на руках была дочь. Она не могла дать волю чувствам, нужно было думать о ребенке в первую очередь. «Ничего, доченька, нас ведь двое, я не одна теперь. Мы с тобой сильные, и обязательно справимся!» — прижимала к себе кроху.
***
Прошло десять лет. Приближалось Рождество. Анна хлопотала у плиты, а Ева смотрела в окно на заснеженные дорожки в саду.
— Мамочка, а почему у меня нет бабушки? Мои подружки хвастались, что каждое Рождество ходят в гости к своим бабушкам и дедушкам. Те дарят им хорошие подарки, и всегда ждут с нетерпением, — произнесла Ева.
— К сожалению, нашей бабули давно не стало. Она даже не успела познакомиться с тобой, — грустно произнесла женщина.
— А вторая бабушка?
— Какая вторая? — удивилась Анна.
— Ведь у всех детей должно быть по две бабушки, — не сдавалась девочка.
— Вторая? Кстати, есть у нас такая бабушка! Может съездим к ней в гости, пирожков отвезем? Она работает в роддоме, очень добрая и милая, — улыбнулась женщина, вспоминая Нину Андреевну.
Сказано — сделано. На следующий день Анна с дочерью отравились в город. Приехав в роддом, женщина попросила позвать акушерку, Нину Андреевну.
— Не работает она давно! — сообщила дежурная.
— На пенсию вышла, по состоянию здоровья.
— Как же так? Мы издалека приехали, чтобы увидеться. У вас ведь есть ее адрес или телефон? Можете дать нам? — просила Анна.
— Вообще-то, это запрещено. Вы кем приходится Нине Андреевне? — строго спросила старушка.
— Я племянница, — соврала Анна, понимая, что чужому человеку не дадут адрес.
— В гостях у тети была давно, уже забыла, где живет. Адрес был, но потерялся где-то… Прошу вас, помогите! — взмолилась женщина.
— Пожалуйста! Мы очень хотим повидать бабулю, — попросила Ева.
— Ну хорошо! Попробую что-то сделать, — произнесла женщина. Дежурная вернулась через минут пятнадцать. Протянув листик с адресом, пожелала посетительницам всего хорошего, и попросила передать привет Нине Андреевне.
— Спасибо! Обязательно передадим! — сияла от счастья Анна. Взяв такси, Анна с дочкой поехали по указанному адресу. Женщина с замиранием сердца подымалась на третий этаж. «Только бы не опоздать… » — пронеслось в голове.
Дверь открылась почти сразу же. На пороге стояла Нина Андреевна, к счастью, в полном здравии.
— Добрый вечер! — улыбнулась Анна. Старушка пристально рассматривала ее, пытаясь вспомнить, откуда знает эту молодую красивую женщину.
— Анна?! — спросила почти шепотом.
— Да! А вы практически не изменились! — улыбнулась Анюта.
— Это Евочка, помните?
— Помню, конечно! — засмеялась Нина Андреевна.
— Что же мы стоим на пороге ?! Проходите, мои девочки.
Через полчаса женщины сидели за столом, беседуя о жизни. Им было что рассказать друг другу. Ева играла с кошкой на диване, смотрела любимые мультики.
— Аннушка, оставайтесь у меня. Я ведь одна, да и вы с дочкой одни…, — попросила старушка. — Еву определим в хорошую школу, ты на работу устроишься.
— Даже не знаю… А как же мой дом? Жалко его бросать. Может к нам поедем? Заведем хозяйство, корову можно купить. У нас такой воздух замечательный! Рядом речка, летом такая красота, что с городом не сравнить, — уговаривала Анна.
— Можно попробовать! Всю жизнь мечтала держать маленький огородик, а о корове, даже не смела мечтать! — засмеялась Нина Андреевна. Ее глаза заблестели от радости. В них появилась надежда, и былой азарт.
— Значит решено! Едем к нам! — обрадовалась Анна.
— Бабушка Нина, ты теперь с нами будешь всегда? — Евочка обняла старушку.
— Да. Всегда мечтала о такой чудесной внучке!
На следующий день, женщины с огромными чемоданами отправились в деревню. Каждая из них была счастлива по своему. Анна радовалась, что теперь не одна с дочкой, что рядом будет близкий, практически родной человек.
Нина Андреевна, даже не смела мечтать о том, что на старости обретет семью, и переедет жить из душного города, в живописный, райский уголок. Евочка была рада тому, что теперь и у нее есть любимая бабушка…
