О браке Наблюдаю сейчас массу браков прекрасных людей с огромными перепадами возраста (видимо, действовали по принципу: при развилке без указателя надо ехать налево – а вдруг?). Дай им Бог, но я это не очень понимаю. Мне кажется, в этом есть какая-то патология. Важно иметь общие заботы, общие болезни и раздельное питание. Но и брачное долгожительство — тоже работа не из легких. Тут надо выстроить какую-то систему взаимоотношений.
К 65 годам совместной жизни многое атрофируется, многое ужесточается, а многое стабилизируется. О том, что атрофируется и ужесточается, лучше не говорить, а тем, что стабилизируется, в качестве ликбеза могу поделиться.
Юношеская романтика трансформируется в возрастную лирику. Мы пережили бриллиантовую свадьбу и осторожно надеемся на благодатную (для тех, кто тоже надеется, объясняю: это 70 лет брака).
Тревога показывает, что мы имеем что-то важное и ценное, что можно потерять… Возможно, в этом ее смысл: заметить, оценить то, что есть, и радоваться настоящему моменту.
В одном небольшом городе Ленинградской области жил-был Бобик. Беспородный до безобразия, чёрный, как сапог, вислоухий и с хвостом – бубликом. Таких, как он, тысячи по бескрайним нашим просторам обитают. Жил он в частном доме у людей в меру добрых, в меру суровых, происходящих из крестьян, с соответствующим утилитарным отношением к домашним животным. Будку-то они Бобику предоставили, обеспечили жильём, а вот разносолами не баловали, рёбра сквозь мохнатую собачью шкуру просматривались отчётливо.
Цепи Бобик не знал, жил во дворе свободно и даже выбегал иногда за ворота по своим важным собачьим делам, но исключительно днём, а ночью неизменно охранял вверенное ему хозяйство. Среди соседей славился неподкупностью. С удовольствием поедал брошенное ему через штакетник угощение, но стоило угощавшему зайти во двор, вцеплялся в штанину, а то и в ногу, особенно, если хозяев не было дома.
Однажды хозяйка, выйдя вечером из дому, обнаружила на крыльце палку сырокопчёной колбасы. Нормальной такой колбасы, почти чистой, не обгрызенной, не обсосанной, аккуратно обвязанной верёвочкой. Подивилась, показала мужу. Тот плечами пожал, происхождение продукта было совершенно непонятным. Отрезали кусочек, бросили Бобику, тот интереса не проявил, даже не обнюхал. Дали кошке – сожрала с урчанием и писком за ушами. «Ну, раз кошка ест, не отравимся», — решили хозяева и колбаса отправилась в холодильник.
На следующий день ситуация повторилась, только вместо «сырокопоти» на крыльце красовался деликатесный «мясной орех» в сеточке. Хозяйка заподозрила мужа: «А по человечески-то нельзя еду в дом приносить? Пошутил разок и хватит». Супруг искренне отнекивался, но правда редко бывает убедительной. Спали спинами друг к другу.
Нетрудно догадаться, что было на третий вечер. На верхней ступеньке крыльца нагло, с вызывающим цинизмом, возлежал здоровенный кусок венгерской грудинки в вакуумной упаковке.
На срочно созванном семейном совете было решено установить наблюдение за двором. В результате проведённых оперативно-розыскных мероприятий выявлено следующее:
1. Бобик не прикасается к еде, которую хозяева заботливо кладут в его старенькую алюминиевую миску.
2. Несмотря на кажущийся отказ от пищи, Бобик залоснился, округлился и приобрёл выражение полного довольства жизнью во всю морду.
3. Ровно в 17-30 Бобик вышел со двора и куда-то целенаправленно потрусил.
4. В 18-30 Бобик вернулся во двор с неким предметом в зубах, который он водрузил на крыльцо, после чего разлёгся возле будки, блаженно вытянув лапы.
5. Предмет, принесённый Бобиком, оказался колбасой системы «Салями» с сегодняшней датой производства.
Картина прояснялась. «Как ты могла не верить мне, ты, жена моя, мать моих детей!» — патетически воскликнул хозяин, ткнув вытянутым указательным пальцем правой руки в чешскую люстру. Другая рука торжествующе размахивала салями. Жена пристыженно молчала.
На другой день слежка была продолжена. Ничего не подозревающий, наивный, как Плейшнер, Бобик в 17-30 пустился в путь. Следом, борясь с одышкой, перебежками скакал хозяин. В 17-50 сладкая парочка оказалась возле окруженного глухим трёхметровым забором местного колбасного завода.
Бобик опустил нос к земле и приступил к поиску. Через минуту он остановился и с нормальной собачьей жадностью сожрал хороший кусок чего-то явно вкусного. Закончив трапезу, пёс продолжил путь вдоль забора, схватил что-то в зубы, развернулся и неторопливой рысцой вернулся в родной двор. На этот раз на крыльце лежала говядина.
Всё оказалось просто, как грабли. В 18-00 на колбасном заводе заканчивался рабочий день. Поскольку пронести через проходную украденную на родном предприятии продукцию было делом очень рискованным, чреватым увольнением с волчьим билетом (городок-то маленький), мясорубно-коптильных дел мастера приспособились бросать ворованное через забор, а после подбирать и тащить по назначению.
Бобику оставалось пробежать по периметру и собрать посланную с неба благодать. Удивительно другое – как он, не имея ни наручных (налапных), ни карманных часов (как и самих карманов) умудрялся приходить к заводу ровно в час Х, абсолютно безошибочно, в любую погоду и в любое время года.
Бобик прожил долгую и счастливую по собачьим меркам жизнь и пока это единственная знакомая мне лично собака, сама кормившая своих хозяев.
Мама пьёт чай, в окно смотрит и бурчит, будто бы себе под нос, но мы с нею оба понимаем, что это она меня так воспитывает: — И в кого только ты такой уродился у меня, не пойму… — Какой такой, мама? – спрашиваю я. — А такой вот: бездушный! – восклицает мама и ко мне теперь уже поворачивается. Я ещё не знаю, за что в этот раз она сердится, но уже – «боюсь». Виноватое лицо делаю и глаза долу опускаю, чтобы старуха поняла: сын ей по-прежнему покорен. Почему, спросите? А вот когда будет вам шестьдесят три, а вашей маме восемьдесят восемь, тогда и поймёте, почему!.. На работе-то я – начальник! Пять человек у меня в бригаде в подчинении. И если что не так, то и наорать могу и пригрозить, что лишу всяких надбавок, чтоб сидели на одном голом окладе. Не лишу, конечно, мужики-то у меня всё не молодые, семьи у всех, кормить нужно. Всё понимаю, потому что у самого два сына и внуков – трое. И жена ещё. А она с моей мамой уже много лет в «крепкой сцепке» живёт. И всех мужиков в семье не в ежовых даже, а в «дикобразьих» рукавицах держат. Почему, спросите, в «дикобразьих»? А потому что у дикобраза иголки длиннее. Одним словом, так скажу… другой бы врал и изворачивался, а я – как на духу: подкаблучники мы все трое – я и сыновья. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что с женщинами в нашей семье мужикам всегда везло и везёт. Мама моя, считай, одна меня вырастила, потому что отец утонул, когда мне ещё и трёх лет не было. А мама одна со мною на руках. Да так замуж и не вышла больше: всё боялась, что чужой дядька никогда настоящим отцом для меня не станет. И жена у меня – судьбы подарок. Я, когда женился, всё думал, что и люблю-то её не очень. Почему тогда женился, спрашиваете? Да время пришло (мне почти двадцать семь уже было), все вокруг переженились, вот и я тоже. А потом уже, когда она мне Лёшку родила, понял, что ближе, чем она, нет у меня человека. Спустя четыре года младший, Лёнька, родился. Сейчас только понимаю, что это для меня дети «как-то незаметно повырастали», но не для моей Маши. Это она с ними все кори-коклюши пережила, а мне только говорила, что «дети немножко приболели», потому что волновать не хотела: я же на работе уставал. А она не работала. Мама моя, после рождения второго сына, сказала, что мать должна быть всегда при детях, а то получится как у нас с нею. Как-как! Непутёвыми, как я, сыновья мои будут. На том и порешили. И ещё одно требование у мамы моей было: не жить нам вместе с нею. Как только мы с Машей поженились, тут же квартиру снимать стали. Ну, вначале не квартиру, конечно, — комнату. Потом уже… А ещё позже и своей жилплощадью обзавелись. И мама моя всегда жила от нас отдельно, но «руку на пульсе» держала. Всегда была в курсе всех событий и настроений в нашей семье (это Маша моя её подробно информировала). Кстати, маму тоже Машей зовут. Они с женой друг другу сразу понравились. И мама моя Машу никогда «непутёвой» не называла. Вот сегодня прихожу с работы, а жена говорит: — Ты бы к маме съездил. Она мне звонила – голос показался каким-то невесёлым. Я тут салат новый сделала, вот и отвезёшь ей, спросишь, можно ли такой гостям на свадьбу подавать. — Какую свадьбу? – сразу задираю я тон на октаву выше. Молчит моя Марья несколько. Потом робко так продолжает: — Ты, Серёж, не горячись. Успокойся. Но Лёня с Машенькой любят же друг друга. А любовь беречь нужно, а не разрушать. Да и взрослый наш сын уже, двадцать семь ему скоро. Пора. Я честно вам скажу, не нравится мне Лёнькина Машка. Ну, вот не наша она, потому что – искусствовед! А Лёня — наладчик сталепрокатного стана. Не пара они. Хотя, конечно, и моя-то Маша – учительница, а я – строитель просто, прорабом на стройке всю жизнь проработал. Хочу ответить жене, а она торопит: — Поезжай, поезжай к маме. А то она, наверное, голодная весь день. Я тут ей ещё тефтели с картошкой положила. И на тебя тоже. Там и поедите, вместе. Она рада будет. Поехал. Приехал. Поели. Вот после ужина мама и обозвала меня «бездушным». Спустя какое-то время начала «развивать свой тезис»: — Ты помнишь, сынок, как ты свою Машеньку домой привёл, чтобы мы познакомились? Помнишь, какая она испуганная была? Не забыл? Так зачем же ты теперь Лёнину девочку пугаешь? И мальчишке жизнь скривляешь в самом начале?. — Мам! Да я ведь ничего против не имею! Пусть женятся. Хотя, плохо себе представляю семью «наладчик + искусствовед». Сук-то по себе рубить надо. Да и сначала Лёньке своим жильём обзавестись нужно. А то куда же он жену приведёт? К нам с Машей? Вчетвером в двухкомнатной суетиться будем? — Зачем же? А мои двухкомнатные хоромы чем плохи? У меня, между прочим, на три с половиной квадрата квартира больше, чем ваша. Да и комнаты раздельные. Кроме того, «наладчик + искусствовед», конечно, куда как хуже, чем «прораб + учительница»! Но и это всё пустяки: девочка уж больно хороша! Умненькая, чистенькая такая!.. — Да ты откуда знаешь? Он и нас-то с нею ещё познакомить не успел! Мама моя улыбается, но только чуть-чуть, почти незаметно. И снова отхлёбывает чай из старой чашки своей с маками. Долго смотрит в окно, потом отвечает: — Её ко мне Машенька твоя приводила, ещё две недели назад…
