Сергей Есенин в воспоминаниях Анны Изрядновой, первой гражданской жены поэта
Познакомилась я с С. А. Есениным в 1913 году, когда он поступил на службу в типографию товарищества И. Д. Сытина в качестве подчитчика (помощника корректора).
Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным Херувимом.
Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет. Был у него друг, Гриша Панфилов (умер в 1914 году), писал ему хорошие письма, ободрял его, просил не бросать писать.
Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить. Первые стихи его напечатаны в журнале для юношества «Мирок» за 1913–1914 годы. В типографии Сытина работал до середины мая 1914 года.
«Москва неприветливая – поедем в Крым». В июне он едет в Ялту, недели через две должна была ехать и я, но так и не смогла поехать. Ему не на что было там жить. Шлет мне одно другого грознее письма, что делать, я не знала.
Пошла к его отцу просить, чтобы выручил его, отец не замедлил послать ему денег, и Есенин через несколько дней в Москве. Опять безденежье, без работы, живет у товарищей. В сентябре поступает в типографию Чернышева-Кобелькова, уже корректором.
Живем вместе около Серпуховской заставы, он стал спокойнее. Работа отнимает очень много времени: с восьми утра до семи часов вечера, некогда стихи писать. В декабре он бросает работу и отдается весь стихам, пишет целыми днями. В январе печатаются его стихи в газете «Новь», журналах «Парус», «Заря» и др.
В конце декабря у меня родился сын. Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоем). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены, и даже обед готов и куплено пирожное, ждал.
На ребенка смотрел с любопытством, все твердил: «Вот я и отец». Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивал, пел над ним песни. Заставлял меня, укачивая, петь: «Ты пой ему больше песен». В марте поехал в Петроград искать счастья. Был все такой же любящий, внимательный, но не тот, что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма. Осенью опять заехал: «Еду в Петроград». Звал с собой… Тут же говорил: «Я скоро вернусь, не буду жить там долго».
В январе 1916 года приехал с Клюевым. Сшили они себе боярские костюмы – бархатные длинные кафтаны; у Сергея была шелковая голубая рубаха и желтые сапоги на высоком каблуке, как он говорил: «Под пятой, пятой хоть яйцо кати». Читали они стихи в лазарете имени Елизаветы Федоровны, Марфо-Марьинской обители и в «Эстетике». В «Эстетике» на них смотрели как на диковинку…
В сентябре 1925 года пришел с большим белым свертком в восемь часов утра, не здороваясь, обращается с вопросом: – У тебя есть печь? – Печь, что ли, что хочешь? – Нет, мне надо сжечь. Стала уговаривать его, чтобы не жег, жалеть будет после, потому что и раньше бывали такие случаи, придет, порвет свои карточки, рукописи, а потом ругает меня – зачем давала.
В этот раз никакие уговоры не действовали, волнуется, говорит: «Неужели даже ты не сделаешь для меня то, что я хочу?» Повела его в кухню, затопила плиту. И вот он в своем сером костюме, в шляпе стоит около плиты с кочергой руке и тщательно смотрит, как бы чего не осталось несожженным.
Когда все сжег, успокоился, стал чай пить и мирно разговаривать. На мой вопрос, почему рано пришел, говорит, что встал давно, уже много работал.
… Видела его незадолго до смерти. Сказал, что пришел проститься. На мой вопрос: «Что? Почему?» – говорит: «Смываюсь, уезжаю, чувствую себя плохо, наверное, умру». Просил не баловать, беречь сына…
(с) («Калейдоскоп истории»)
Дом в переулке Сивцев вражек, где это происходило. Квартира в арке, слева.Теперь здесь музей, созданный Сергеем Петровичем Никоненко.
Вариация пресловутой яичницы! Хрустящий, но сочный сливочный хлеб. Жидкий желток.
Отличный завтрак!
Ингредиенты и приготовление:
В куске клеба вырезаем круглое отверстие диаметром около 3 см, например, рюмкой. Ставим сковороду на огонь чуть выше среднего(7/9). На сковороде растапливаем кусочек сливочного масла, когда оно уже начинает пузыриться, кладем в него хлеб. Когда хлеб станет золотистым, переворачиваем его, чуть поджариваем и вливаем яйцо так чтобы желток попал в отверстие, а белок остался на хлебе. Хлеб можно немного приподнять чтобы выпустить воздух и чтобы желток углубился. Немного посолить яйцо. Когда белок схватится, побелеет(секунд 20-30), аккуратно, но быстро переворачиваем хлеб. Солим немного вторую сторону. 20-30 секунд и снимаем с огня! Не передерживайте! Иначе, желток загустеет! Периодически можно добавлять сливочное масло в сковороду, потому что оно быстро впитывается в хлеб, а сковорода не должна быть сухой!
Приготовление: 1. Любой шашлык, даже если он готовится в мультиварке, конечно же, начинается с маринада. Коль это блюдо уже необычное, то и маринад сделаем соответствующий. Итак, для начала снимем кожицу с киви и очистим 2 луковицы. Теперь отправляем их вместе в блендер и хорошенько измельчаем (пока не образуется однородный соус). Нужно отметить, что киви имеет свойство задерживать сок мяса внутри, а также размягчать его. Таким образом, наш шашлык будет просто таять во рту! 2. Нарезаем болгарский красный сладкий перец крупными полукольцами, а две оставшиеся луковицы кольцами. 3. Теперь промываем хорошенько наше мясо, а затем нарезаем его на кусочки. Солим и перчим, натираем его молотым кориандром. После добавляем сделанный ранее соус из лука и киви, а также нарезанные болгарский перец и лук. Все хорошенько перемешиваем и ставим в холодильник мариноваться (где-то на 2-3 часа) 4. После этого выкладываем наше замаринованное мясо в мультиварку (вместе с маринадом) и выставляем режим «Выпечка» (время приготовления – 45 минут).
Ну вот, сочный, румяный шашлык абсолютно готов!
Перед подачей на стол блюдо можно украсить свежей рубленой зеленью!
Как приготовить жаркое в мультиварке
Ингредиенты: — мясо — 500 г — грибы — 500 г — картофель — 1 кг — лук репчатый — 1 шт — соль и специи по вкусу — лавровый лист, зелень (по желанию) — растительное масло — сливки= сметана= вода в объеме 2 стакана.
Приготовление: 1. Все вымыть, очистить и нарезать. Мясо нарезать кусочками (среднего размера), грибы — пластинами, картофель — брусочками, лук полукольцами.В чашу мультиварки налить растительное масло, выложить мясо, закрыть крышку, установить режим «выпечка». 2. Обжарить мясо минут 20. Затем к мясу добавить грибы, лук, закрыть крышку и тушить все вместе на «выпечке» еще 15 — 20 минут. 3. По истечении этого времени добавить к мясу и грибам нарезанный картофель. Посолить, посыпать специями. Налить сметану и сливки смешанные с водой 2 стакана . Примерно 100мл сметаны,100мл сливок и 200мл воды. Перемешать. 4. Снова установить режим «выпечка», в общей сложности готовим 50 минут. Пару раз в процессе приготовления перемешайте блюдо.
…Первая любовь ворвалась в мою жизнь в девятом классе. Эту любовь звали удивительным именем — Надежда — и было ей пятнадцать лет. Отца Нади, Михаила Семеновича Кулагина, перевели в наш провинциальный городок из Белгорода на должность главного технолога местного хлебозавода. Как-то, приблизительно в середине ноября, прямо посреди урока физики, завуч школы привел в наш класс новенькую, познакомил нас с ней и позволил ей самой выбрать место.
В классе было четыре свободных места, и девушка нежданно-негаданно подошла к моей парте. Нежданно-негаданно, потому что в длинном списке «школьных сердцеедов» моя фамилия не значилась… Я не был красавцем и был очень скромно одет, но Надя, неожиданно для всех, подошла именно ко мне и, зардевшись, тихо спросила: «Можно?». Чувствуя, как предательски задрожали мои колени, а щеки мгновенно налились жаром и пунцовым цветом, я, молча, кивнул. И она присела рядышком… А я тут же ощутил, как сладко пахнет ее чистое девичье тело. У новенькой были густые рыжие волосы и необыкновенные светло-зеленые глаза… Я влюбился в нее с первого взгляда.
На первой же большой перемене к Наде подошел школьный задира — Антон Белов — и неожиданно выбил у нее из рук яблоко, которое девушка ела. Та побледнела от страха и втянула голову в плечи, а Антон громко заржал: «Ну, что, рыжая, проголодалась? Витаминчиков захотелось, да?». Увидев эту картину, я сжал кулаки:
— Эй, ты, придурок, а ну подними! Какая она тебе рыжая?!… — и вплотную приблизился к Белову — грудь в грудь, глаза в глаза. Тот был старше меня на год и выше на целую голову, но я был чемпионом области по боксу и Антон прекрасно понимал, что мне ничего не стоит двумя ударами сбить его с ног и основательно намять шею. А потому он скривился, нехотя нагнулся, поднял с земли грязный плод и протянул его Наде: «На, держи
…». Я вскипел: — Да не «держи», а ступай к крану и вымой! — но Кулагина, которая минуту назад была испугана и бледна, вдруг робко вступилась за своего обидчика:
— Ну не надо… Не стоит… Зачем?… Не трогай его, пожалуйста… Он же слабее тебя… Пойдем лучше в класс… У меня в портфеле еще одно яблоко есть — разделим пополам! — а потом еле слышно, почти шепотом, глядя мне прямо в глаза, добавила: «Спасибо тебе большое… Меня еще никто никогда не защищал…» Из глаз ее улетучился страх и они светились теперь радостью и счастьем.
И целую неделю прямо на заднем дворе школы в рукопашных схватках я разбирался с теми, кто пытался дать Наде кличку «Рыжая». Под моим правым глазом образовалась приличная гематома, а на лбу — огромная шишка, но все любители наделить новенькую глупым прозвищем поняли, что лучше звать ее по имени. А мы не могли оторваться друг от друга! Все время были вместе: ходили в школу и из школы, бегали в кино, гуляли по городу, ели «Эскимо», пели любимые песни, целовались и уже подбирали имена нашим будущим детям. Весь мир вокруг нас был теперь только нашим! И мы оба были в нем смешны, наивны и счастливы…
Так промелькнули шесть чудесных месяцев. Но вот однажды (это случилось в самый последний день учебного года), вечером, после тренировки, на выходе из спортзала, меня почему-то встретил Надин отец:
— Привет, чемпион! Рад тебя видеть. Идем в машину — поговорить нужно… Мы сели в его черную «Волгу» и Михаил Семенович тяжело вздохнул: — Ты очень хороший парень… Мы все, Кулагины, — вся наша семья — полюбили тебя, как родного… И, наверное, лет через десять ты мог бы стать замечательным мужем для моей дочери, а мне — еще одним сыном, но … Но я должен сказать тебе, что… Понимаешь, мы скоро уезжаем… Насовсем… Навсегда…
У меня защемило сердце: — Как уезжаете?! Куда?! Зачем?! Отец Нади пожал плечами:
— Ну, как бы тебе объяснить? Мы ведь не Кулагины, на самом деле… Наша настоящая фамилия — Гольденберг… Мы евреи, понимаешь?… И у нас уже готовы все документы на выезд в Израиль…
Надя рыдает вечерами, но не может набраться смелости, чтобы сказать тебе правду… Мне очень жаль, но у нее своя судьба, а у тебя — своя… И еще… Ты не звони ей больше, пожалуйста…
А когда мы уедем — не пиши. Если даже она первой напишет тебе, чтобы сообщить наш новый адрес… Ты не должен отвечать ей, слышишь?… Для своего же блага!… Понимаешь, твой отец коммунист, он работает на военном заводе… И письма из-за рубежа могут здорово испоганить ему жизнь… Да и тебе тоже… Ну что, чемпион, договорились? По рукам? Ты же сильный, ты же боец!
Я ничего не ответил. Я просто резко распахнул дверцу автомобиля, живой пружиной выскочил из салона и понесся, куда глаза глядят, на ходу глотая горькие слезы. И не было в тот вечер на всей Земле человека, несчастнее меня. Больше я Наде не звонил. Но мы все же увиделись с ней еще один раз. Ровно за сутки до ее отъезда. Вечером кто-то робко постучал в дверь. Я щелкнул замком, рванул на себя дверную ручку и увидел то, чего никак не ожидал увидеть: самую красивую на свете копну рыжих волос и самые родные в мире светло-зеленые глаза. Мы обнялись. И оба заплакали… Потом Надя немного успокоилась и произнесла:
— Завтра вечером мы улетаем… Внизу у подъезда меня ждет отец на машине… Поехали с нами за город? Ненадолго… Я просто хочу попрощаться… С лесом… С полем… С речкой…
… Пять лет назад, выйдя в запас в звании полковника, я отыскал Надину страничку в «Одноклассниках» и написал ей письмо. Это была длинная-длинная исповедь. Я объяснил, что не имел права искать ее, ибо окончив высшее командное училище, стал военным разведчиком, прошел три «горячие точки» и в конце службы находился на ответственной должности начальника секретной части штаба корпуса. А еще написал о том, чего не успел сказать ей в далекой юности и все то, что терзало и жгло мою душу все эти долгие годы. Письмо я закончил фразой: «Наденька, безумно хочу видеть тебя: бросай все дела, покупай билет на самолет и прилетай — все расходы компенсирую!» Ответ пришел на следующий день, поздно вечером: «Здравствуйте. Меня зовут Ада. Я — младшая дочь Нади Гольденберг. Простите меня, пожалуйста, но я прочитала ваше письмо. Прочитала, ибо мамы давно уже нет на этом свете… Она ушла из жизни три года назад — сердце… Но я не стала закрывать ее страницу, я все это время ждала вашего письма. Мама долго, до самого последнего дня, искала вас, писала во все инстанции и не могла найти. А потому очень надеялась, что может быть вы сами когда-нибудь вспомните о ней, отыщете и напишете. И, слава Богу, это случилось. Пусть даже после ее смерти. Мама часто рассказывала нам, своим детям, о вас, о вашей любви, о вашей заботе и своего старшего сына — моего брата — назвала вашим именем. Я прочитала ваше письмо и проплакала весь день, потому что свою старшую дочь вы, в честь моей мамы, тоже назвали Надеждой. Завтра утром я закрою мамину страницу навсегда и совесть моя будет чиста: ведь вы нашлись, вы написали, вы через целую жизнь пронесли в своей душе такое светлое чувство к моей маме — а это значит, что душа ее, там, на небесах, теперь совершенно успокоилась. Спасибо вам за письмо. Спасибо вам за память. И спасибо вам за любовь. Храни вас Господь… Ада.»
… Мне не спалось в эту ночь… Я молча просидел на кухне до самого рассвета… В полном одиночестве… А перед глазами все всплывала и всплывала картина нашего прощания… Май 1975-го года… Легкий треск полевых кузнечиков в загородной тиши … Огромный алый диск заходящего солнца… Черная «Волга» на обочине шоссе… Я, в голос рыдающий на капоте машины, шестнадцатилетний мальчишка… Михаил Семенович, отец Нади, уронивший голову на руль и закрывший ладонями лицо… А еще бескрайнее поле — огромный пахучий ковер, сотканный из зеленых трав и полевых цветов… И там, далеко в поле, в самой гуще этого ковра — одинокая фигурка еврейской девочки Нади Гольденберг, которая, устремив к небу тонкие руки, медленно удаляется от меня и уходит прямо на закат, словно плывет по зеленому морю, рассекая стройными ногами ароматные волны из ромашек, васильков и лютиков…
И я, и она, где-то на самом донышке наших юных, в кровь истерзанных грядущим расставанием душ, конечно же надеемся и верим, что когда-нибудь мы непременно будем вместе! И у нас будет большой светлый дом, роскошный сад, много детей и еще больше внуков!
Только вот ни я, и ни она еще не знаем, что больше мы никогда не увидимся…
