Попугай какаду по имени Котя любил смотреть телевизор. Особенно ему нравились всякие научные передачи.
Он застывал на большой палке, закреплённой в стене над клеткой, прямо напротив голубого экрана, и внимательно слушал, наклонив голову направо и немного вниз. Иногда он поднимал хохолок и начинал возбуждённо бегать туда-сюда. Он смотрел и слушал, не отрываясь.
Мужчина заметил, что он особенно хорошо реагирует на музыку. И вскоре, прокручивая на телефоне разные композиции, выяснил, что Котя особенный поклонник весёлых мелодий. Он начинал танцевать. Иногда посвистывал, попискивал и бормотал что-то на своём попугайском языке.
Котя не говорил. В смысле, не говорил ни одного слова на человеческом языке. Он всё внимательно выслушивал, сидя на своей ветке, и бормотал в ответ что-то непонятное. Никак его было не приучить.
Зато, танцевал он знатно. Подпрыгивал, бегал и, подняв хохолок, махал головой точно в такт музыке.
Человек стал водить друзей в гости, и они восхищались умом и музыкальностью большой белой птицы. И это очень не нравилось двум котам. Точнее, кошке и коту. Особенно коту.
Кот возмущался. Он считал, что внимание, уделяемое этой глупой белой птице, совершенно не заслужено. Тем более, что ведь прямо тут, под ногами, есть два кота. Невероятной красоты и ума.
Однажды, после очередного посещения нескольких друзей мужчины и их восхищённых возгласов, кот решил:
— Всё, — сказал он кошке. — Это просто невозможно дальше так терпеть! Необходимо показать им всем, что мы ничем не хуже. Сказано – сделано. И кот начал учиться танцевать. Он продемонстрировал кошке свой хвост, больше похожий на селёдку, из которой торчали несколько пучков шерсти, и заметил:
— О, какой красавец! И, задрав его вверх, начал прыгать. Прыгал он беспорядочно и по сторонам. Иногда падая, иногда ударяясь головой о стенки и стулья.
Какаду Котя наблюдал за его потугами, подняв хохолок, и смеялся. Попугаи ведь умеют смеяться.
Кошка закрыла глаза. Ей больно было на это смотреть. Когда кот особенно сильно стукнулся о стенку и застонал, она не сдержалась:
— Прекрати! Прекрати сейчас же, — сказала она. — Ну кто так танцует? Я знаю, что надо делать. Кошка долго наблюдала за человеком и знала, где он оставляет свой второй телефон, она понимала, как включить его. И вскоре…
Вскоре в квартире, из которой человек ушел на работу, зазвучала музыка. Кошка старалась танцевать точно в такт весёлой мелодии. Она изящно двигала попой и хвостом. Переступала лапками и подпрыгивала. И кот, который сидел, надувшись, и не желал её слушать, не сдержался. Он присоединился к ней, а попугай Котя… Смотрел, смотрел на них и, пробормотав что-то своё, отвернулся.
Кот и кошка тренировались неделю. Каждый день. Когда мужчина уходил на работу, а попугай Котя наблюдал за ними со всё возрастающим беспокойством. Он не собирался делиться с какими-то котами вниманием и восхищением гостей. И он задумался.
В выходной человек пригласил, как всегда, друзей и женщину, с которой встречался уже полгода. Он прожужжал ей все уши про своего талантливого попугая. И она очень хотела увидеть его вблизи. Вот и представился случай.
Все собрались за столом, и мужчина включил телевизор. На научную программу. Про инопланетян. Котя, как всегда, слушал очень внимательно и шаманил время от времени по палке. Он бормотал что-то и поглядывал на людей правым глазом.
Все смеялись и говорили ему приятные слова, а потом…
Потом человек включил на телефоне весёлую музыку, и Котя уже распушил перья, поднял хохолок и расправил крылья. Он покачивался и все начали хлопать в ладоши, когда…
Когда вперёд прямо перед клеткой, стоящей перед телевизором и позади стола, выскочили кот и кошка. За столом началось невероятное оживление. Дама, приведённая мужчиной, смеялась и хлопала. Кот и кошка стали танцевать. Они, подняв хвосты, двигали попами, изящно прогибались и вместе подпрыгивали. Когда музыка закончилась, раздался гром аплодисментов и криков. Все восхищались котами.
Попугай Котя был вне себя от возмущения. Никто даже не обратил на него внимания. Все гладили и угощали кошачьих танцоров. Кот был в восторге.
Какаду Котя бегал по палочке и, подняв хохолок, бормотал что-то своё. Возмущённо. Потом расправил крылья и распушил перья. Он открыл клюв и, расправив хвост, крикнул так, что все сидевшие за столом замолчали и посмотрели на него.
Тогда он поднялся на цыпочки и совершенно явственно произнёс своё первое слово:
— Зас… Зас… Зас… Засланцы! И добавил, немного подумав:
— Инопланетные. При этом он посмотрел на котов и, присев, оттопырил вверх хвост. И продемонстрировал, как делают эти самые – засланцы.
За столом начался полный восторг. Все восхищались какаду Котей. И он был очень доволен. Человек взял его на руки и все стремились погладить белого говоруна.
Кот толкнул кошку и сказал:
— И что мы теперь будем делать? Учиться говорить? Кошка посмотрела на него и ответила:
— Придумаем. На то мы и есть самые умные существа на Земле. Уж я придумаю, чем ответить этому надутому попугаю. И она придумает. Не сомневайтесь.
Сегодня у Ленкиной семьи банный день. С утра все заняты приготовлениями. Мать надела старенькое ситцевое платьишко, взяла голик и пошла в баньку. Как она сказала: «поскоблить и подтопить». Воды в котле было немного и, как только она нагрелась, мать бросила в котел веточки мяты и полыни. Почерпнула большой ковш воды, плеснула на полок и стены. И начала скрести голиком. Ленка пристроилась на корточках в дверях и наблюдала, как из-под голика появлялись бело-желтые стены и полок. Мать напевала что-то веселое. Все выскоблив, она окатила напоследок все еще раз горячей запашистой водой. Потом долила в котел воду, подбросила дров в печь. Выходя, плотно прикрыла дверь, взяла Ленку за руку, и они пошагали в дом.
В доме Танька, старшая Ленкина сестра, стояла на табурете и обтирала от пыли блестящие темно-зеленые листья огромного фикуса. Он рос в большой кадке и верхушкой упирался в потолок. Мать скатала с пола бордовые с зеленой полоской по краям дорожки. После бани вся семья любила ходить босиком по чисто вымытому полу, устланному домоткаными пестро-полосатыми половичками. На другой же день их снимали. В доме полы мать мыла тоже с травяным настоем.
В этот раз Ленке впервые доверили начищать до блеска самовар. Самовар был большой, пузатый, «с медалями». Самовар вынесли во двор и поставили перед Ленкой. Ленка уже сидела на фанерке на земле и старательно терла два обломка красного кирпича друг о друга. Мелкая красная пыль сыпалась горкой на землю, Ленкины ноги и подол ее платья. Пыльное облачко подхватывал ветерок, и уже были припудрены и Ленкин нос, и лоб, и щеки. Подцепив этой пудры на тряпочку, она начала старательно натирать пузатые бока самовара. Подражая матери, она тихонько запела, но быстро устала. Одновременно петь и натирать у нее не получалось. Чихнув несколько раз подряд, Ленка пробормотала: — Ты сейчас вси равно заблестишь, как миленький. Будешь блескучий-блескучий. Плечи заныли, пальцам стало больно, и Ленкин пыл поубавился. Она начала хитрить. Стала пропускать сложные места у краника, у медалей, у ручек.
Отец с Сережкой, младшим братом Ленки, мели двор, покрытый рыжим слоем березовых «самолетиков». Ленка заныла: — Па-а-ап, а у меня не получается! Вона он какой большой и пузатый. Отец подошел, осмотрел самовар со всех сторон: — Получается, Аленький. Еще как получается! Щелкнул Ленку легонько по носу и ушел.
Полы помыты, половички расстелены, самовар начищен. Он стоит важный, с трубой, посреди двора и вот-вот закипит. Мать с распущенной косой в голубой комбинации склонилась над комодом. Собирает белье в баню, раскладывая его по стопкам: «Мое, отцово, Лене, Тане, Сережке». Не поворачивая головы, крикнула отцу в другую комнату: — Отец, спрыгни-ка в погреб. Достань брусники да варенья прошлогоднего. Девчонки больно любят.
С большой миской с цветочками по кромке и стеклянной вазочкой отец вышел. Ленка вприпрыжку пустилась за ним. Открыв люк погреба, отец ступил на первую перекладину лестницы, предупредив Ленку: — Аленький, тихонько. Низко не наклоняйся. Упадешь. Ленка улеглась животом на дощатый пол. Тускло горела лампочка, и от этого погреб казался таинственным и немножко страшным. Глубоко на дне его белел лед. Перед весной отец привез большие кубики прозрачного голубовато-зеленого льда. Его спустили в погреб, а промежутки забили снегом. Снег уже растаял, ледяные же кубики нет. На них стояли бочонки с остатками квашеной капусты, огурцов. А в большой бутыли плавала моченая брусника. Вот ее-то отец и налил в миску. На полочках где-то посредине стен погреба стояли банки с вареньем. С одной стороны — варенье этого года, с другой — прошлогоднее. Его Ленка с сестрой Танькой любили больше всего. Оно было твердое, засахаренное.
— Дочи, пошли, — позвала мать Ленку с Танькой. В бане было жарко, парко, и вкусно пахло. Ленку мать посадила в детскую ванночку, куда она, в общем-то, не умещалась. Но Ленка складывала ноги по-турецки. Ей не хотелось с ванночкой расставаться. Взбив в тазике пену из мыла, мать помыла ею головы Ленки с Танькой, потом свою. Пока мать путалась со своими длинными и густыми волосами, девчонки дурачились, кидались мочалками, плескались водой. Несколько раз намылив и ополоснув Ленку с Танькой, мать накрутила им на голову полотенца и укутала в простыни. Румяные и разомлевшие белыми коконами девчонки пошагали к дому. — Пусть отец с Сережкой идут! — крикнула им вслед мать. — Ну что, намылись? До скрипа? — встретил их отец. — Ага, ага, до скрипа, — дружно ответили Ленка с Танькой. Они уселись на кровать сохнуть. Через некоторое время отец принес кокон с Сережкой и усадил рядом с ними.
Вся семья сидит за столом. Отец подогрел самовар, и теперь тот ворчит на столе перед ними. — Мам, яичко хочу, — потребовала Ленка. — И я, хочу коко, — протянул брат. Сестра Танька промолчала, но было видно, что и она не откажется от яичка. Помыв в миске и ополоснув чистой водой, мать положила под крышку самовара вокруг трубы над водой яйца. — Мне всмяточку… всмяточку… — затараторила Ленка. — Мне в мешочек… в мешочек… — громко закричала Танька. — Мне тоже, тоже, — крикнул брат Сережка, не уточнив, что именно — «тоже». Но все и так знали, что он любит всмятку. — Отец, паси, — сказала мать. Это означало, что надо вовремя вынуть яйца, чтобы они были в мешочек, всмятку, вкрутую. Отец открыл крышку самовара, заглянул. — Мать, несколько штук на дно упало. — Вынь эти сначала, а то переварятся. Отец доставал яйца, поочередно охлаждая их в холодной воде. Яйца вкрутую доставал со дна самодельной мутовкой, сделанной из сосновой верхушки.
Ленка не успевала за всем следить. Все было интересно — и то, как отец доставал яички, и то, что делала мать. Мать же достала из шкафа пакет из серой плотной хрустящей бумаги. Ленка подскочила, заглянула и затрещала: — И мне, и мне, и я хочу! В пакете синел любимый всеми черничный кисель. — Мам, а давай я насуваю киселя в кружки? — На, насувай. Только надо говорить насыплю или накладу. Ленка наставления пропустила мимо ушей. Она сосредоточенно, натянув нижнюю губу на верхнюю, расписной деревянной ложкой накладывала сухой кисель в кружки. Высыпав в свою кружку ложку с верхом, подумала и еще пол-ложки добавила. Мать подставляла кружки под краник самовара и, быстро размешивая ложкой, заваривала кисель. Самовар шумел, свистел, потому что отец добавил несколько угольков и лучин. Ленкин кисель получился густой, еле ложка поворачивалась. А она такой и любила. Заглянув Таньке в кружку, скороговоркой затрещала: — А у меня лучшЕе! А у меня лучшЕе! У тебя вона какой склизкий. — Лен, прекрати. В следующий раз Таня будет накладывать.
Кисель остывает. Все едят моченую бруснику деревянными ложками из общей красивой миски. Ягодки плавают в бледно-розовом сиропе. Пресновато-сладко-соленые. После бани наипервейшее лакомство. — Пап, а брусники на дереве вырастают? — Ленка смотрела на отца. — Нет, Аленький, на земле на низеньких кустиках. — Жа-а-лко… — Почему? — Я люблю, когда на дереве, — изрекла Ленка. Отец с матерью засмеялись. Танька захихикала. И только брат Сережка сосредоточенно колупал яйцо. Все молча на него некоторое время смотрели, а потом, словно спохватившись, начали тоже колупать яйца и есть кисель. Ленка первая отвалилась от стола, растянулась на кровати — руки-ноги в стороны. — Пап, а Кутька тоже бруснику любит? — Не знаю. Иди попробуй дать. — Попробоваю… потом,.. — не договорила Ленка и уснула.
Ленка проснулась, сквозь ресницы оглядела комнату. Комната казалась в полосочку. Она уже знала, что это из-за её ресниц: густых, длинных, прямых. Ленка поиграла ими. Прищурит глаза — все в полоску. Откроет — нет. Отец читал газету на диване, Танька рисовала что-то, Сережки в комнате не было. Мать была на кухне, оттуда доносилось позвякивание посуды. Отец увидел, что Ленка проснулась. — Аленький, вставай. Сейчас ваша любимая кока Фроня приедет. Мама пельмени стряпает. А я баньку опять подтопил. Может кока Фроня ополоснуться с дороги захочет. Ленку как ветром сдуло с кровати. — Ура! Ура! Кока едет, кока едет… Кокочка моя, любименькая моя… Ленка прыгала, смеялась и пела: — Ко-коч-ка мо-о-я… Ко-о-ка-а… Ко-коч-ка-а… Кока была сестрой Ленкиной матери. Звали ее Ефросиния. Имя для Ленки трудное, поэтому она ее звала кокой Фроней, как, впрочем, и все остальные. Она была крестной матерью Ленкиной сестры Таньки. Ленка вся избегалась на улицу смотреть не идет ли кока. И все-таки пропустила. Кокин голос как-то сразу зазвучал во дворе. Ленка подпрыгнула и бросилась на улицу. Повисла на кокиной шее. — Кокочка! Миленькая! Любименькая! Прие-е-хала! Я жду… жду, а ты прие-е-ехала! От радости и счастья у Ленки слезы на глазах выступили. Свалившись с шеи коки, прижалась к руке и часто-часто целовала. — Лен, погоди. Сумки поставлю, да обниму вас всех. На крыльцо, улыбаясь, вышел отец. За его спиной встала мать, держа перепачканные в муке руки перед собой. — Фроня, проходи. Рады тебе. Отец обнял коку, а та, в свою очередь, поцеловала отца и мать Ленки.
— Уф… Устала… Жарко. Употела вся. — Кока обмахивалась платочком. В комнате запахло ландышем — любимыми кокиными духами. — Отец, дай Фроне полотенце. Если хочет, пусть ополоснется. — Да, Фронь, если хочешь, сходи. Я подтопил чуток баньку. — Да, да, с удовольствием. — Кока ушла. Ленка выбежала за ней. Пока кока Фроня ополаскивалась, Ленка ее ждала, сидя на корточках у двери бани.
Кока Фроня вышла из бани румяная, улыбающаяся, с мокрыми волосами. Ленка опять прилипла к ее руке. — Что Лена-полено, соскучилась? — Кока обняла Ленку и прижала к себе. — Ага, сильно даже, сильно-пресильно соскушнилась! Ленка счастливо и радостно смеялась.
В доме, в зале кока Фроня уселась на диван и придвинула к себе большую сумку. Сначала она достала большой сверток и подала Ленкиному отцу со словами: «Леш, это вам с Сережкой». Это были две рубашки. Белая рубашка для отца, серая в коричневую клетку Сережке. Дальше на свет была вынута стопка тканей. — Зин, я тебе ситчику веселенького привезла да два отреза штапеля. Посмотри вот… — Ой, Фронь, красота какая!.. Мать развертывала обрезы ткани и накидывала на себя. Ситчик пестрел горошком, цветочками, колечками. Штапель — по черному полю красными маками, бордовый с ярко-зелеными веточками. Мать всю себя с ног до головы обвешала тканями. — Мамочка, ты такая же красивая, как кока Фроня! Ленка не поняла, почему все засмеялись. Даже немного обиделась. Но долго обижаться ей не хотелось, и она опять заулыбалась. — Девчонки, а это вам. Смотрите, какая красотища. Она раскинула по дивану целый ворох тканей: голубых, желтых, красных, в цветочек, в полосочку, в колечки, в горошек. У Ленки глаза разбежались. — Ну, Тань, выбирай, ты старшая, — сказала кока.
Танька с хитрой улыбочкой, покосившись на Ленку, начала копаться в ворохе. Ленка открыла рот, широко распахнула глаза. От такой несправедливости она заревела, что есть мочи. Размазывая слезы по щекам, не спускала удивленных глаз с коки. Такой обиды от нее, конечно, не ожидала. Кока наклонилась к Таньке, что-то ей зашептала, потом обернулась к Ленке: — Лен, ты что, глупенькая, обиделась? Что ты, золотая моя! Мы сейчас с Таней самый лучший отрез тебе выберем. Все еще всхлипывая, Ленка доверчивыми глазами смотрела на них. Кока раскинула перед ней голубой ситчик с белыми ромашками и желтыми пчелками на них. — Вот смотри, это для тебя. У Тани нет такого. Ленка заулыбалась, закивала головой: «Ага, ага, ага». И вдруг неожиданно расщедрилась: — Тань, если хочешь, возьми этот матерьял. А я, вота, возьму с горошком, или вот этот… Или этот… Или… Ленка замолчала. Она растерялась совершенно, ей хотелось все. Мать стала брать из вороха отрезы и поочередно спрашивала дочерей: «Лен, тебе? Тань, тебе?» Наконец все уладили, и мать ушла заваривать пельмени.
Все Ленкины печали и горести прошли, как летний дождь. За столом сидит вся семья и «любименькая» кока. Отец с матерью о чем-то тихо переговариваются. Ленка, Танька и Сережка уплетают за обе щеки пельмени со сметаной. — Зин, мясо-то какое положила в пельмени? — спросили кока. — Да добавила к говядине свининки с жирком. А что? — Так гораздо вкуснее. Нежнее, — ответила та, подавая матери тарелку для добавки. Ленка подала и свою тарелку. — Мам, дай и мне горазды-то еще. Вкусно! Все захохотали. Ленка переводила взгляд с одного на другого, ничего не понимая. — На, ешь свою горазду! — Мать поставила тарелку с пельменями перед Ленкой, которая поняла, что что-то не так. Но все улыбались, наивкуснейшие пельмени стояли перед ней, и она, тоже засмеявшись, стала есть.
В приоткрытые окна струилась прохлада. Все спали. Прежде чем угомониться и уснуть, Ленка успела подумать: «Скорее бы и она стала, как мама и кока, красивая и старая. И тогда бы у нее было много-премного всяких матерьялов, чтобы нашить красивых платьиц».
Ленка лежала поверх одеяла вниз лицом, неловко подвернув под себя руку. Как сон настиг, так и уснула.
Сегодня у Ленки был длинный, волнующий, интересный и счастливый день…
Вернее родным, вот уже лет сорок с гаком, для неё был совсем другой город.
Тот, другой город, был огромным и шумным.
В нем круглые сутки кипела жизнь и горели огоньки рекламы.
Тысячи туристов щёлкали тысячами фотоаппаратов, миллионы жителей спешили по своим делам, не поднимая глаз и не видя красоты и истории вокруг.
Когда Лида только переехала туда, она очень поражалась, как можно идти допустим мимо Храма Василия Блаженного и не остановиться на секунду, не замереть, восторгаясь красоте.
Потом стала пробегать так же, не поднимая глаз.
А когда их поднимать то?
Дети, муж, работа.
Дела, заботы.
Прижилась в большом городе, стала своей.
Радовалась так, что удалось вырваться из маленького скучного приволжского городка. Да что там городка, практически деревни.
Жизнь в маленьком городке текла медленно и не интересно. В таком городке можно рождаться и умирать, жить там нельзя. Вот она жить и не стала там. Подарила большому городу двоих коренных жителей. Хорошие получились Москвичи. Лидина мама звала их Москвичатами.
«Ой, Москвичата мои приехали»- хлопала бабушка в ладоши и расставляла руки чтобы обнять любимых внуков.
Малыши погодки утыкались в круглую и мягкую и пахнущую пирожками бабушку и на лице Лидиной матери появлялось выражение какого то невероятного счастья.
Вокруг бабушки с внуками носились старая собака и кот, где то за домом кричал петух, оповещая что пришло время забирать яйца. А Лидина мама не могла отпустить внуков, наслаждаясь такой долгожданной близостью.
Как будто если она их отпустит они исчезнут. Только сама, став бабушкой, Лида поняла, что внуки это в сто раз слаще чем дети. Детей нужно ругать иногда, а внуки это сплошной праздник. С внуками можно забыть про больные коленки и хоть на минуты, но стать маленькой Лидой у которой вся жизнь впереди.
А жизнь пролетела очень быстро и большая ее часть была позади. Вырастила детей. Тихо и без скандалов развелась с мужем. Вышла на пенсию. Похоронила мать пол года назад.
Краской на заборе родного дома написала «продаётся» и свой телефон. И вот нашлись желающие купить. Приехала обсудить сделку. Дай бог, последний раз приехала сюда. Нет больше поводов.
Могила мамы есть, да мама простит и родственники за могилой приглядят поди. В маленьких городках чужих могил нет. Шла по улице и неожиданно для самой себя любовалась небом, травой, домишками.
Никогда не замечала какой красивый городок. Домики все ухоженные, зелени много. Вот и знакомые с детства зелёные ворота. Чуть покосившаяся калитка с резным почтовым ящиком. Открыла ее и окунулась в детство. Запущенный сад со старыми яблонями и грушами встретил ее так, как будто она никуда не уезжала.
Зашла в дом. Пахнет мамой. Странно. Полгода пустой стоял, а как будто мама на рынок ушла полчаса назад. Прошла в зал. Комод, накрытый резной салфеткой с фотографиями в рамках. На всех она, дети, внуки и правнуки. Скатерть с крупными розовыми розами на столе . Огромный книжный шкаф. Воспоминания нахлынули.
Вспомнила, как маленькой тискала цыплят в курятнике за домом. Вспомнила, как полола картошку и ворчала, что дня тут жить не будет когда вырастит. Вспомнила, как Мишка лазил к ней через окно в спальне чтобы поцеловать ее на ночь.
Эх, Мишка, не дождалась она его из армии, уехала покорять большой город. Не раз об этом думала, но запретила себе сожалеть о сделанном. Открыла верхний ящик комода. Расческа, мамины гребни, бусы из красного янтаря. Надела на себя бусы. Посмотрела в зеркало. Хорошо! Не модно, нет. Наверное, в модном приговоре бы осудили. Но ей хорошо. Как будто мама по шее рукой погладила.
Услышала какие то крики у калитки. «Эй? Тут кто то есть?»- закричал детский голос. Пошла к калитке. Трое мальчишек лет пяти-шести. У одного в руках щенок.
«Здравствуйте тётенька! А вы что ты делаете. Тут же никто не живет? Вы вориха наверное?»-сказал самый смелый белобрысый мальчишка с белобрысым щенком в руках.
«Нет. Я не вориха. Я дочь Анны Петровны, которая тут жила. Приехала вот, дом продавать»- сказала Лида.
«Это вы зря! Мой дед Миша сказал, что такому дому сноса не будет», — сказал белобрысый.
«А это кто у вас? Как зовут?» — спросила Лида и кивнула на щенка.
«Это собака. Мы тут ей дом ищем. Я ее к себе взял, да дед не разрешает. Говорит, уеду к родителям, а ему ухаживай. А у него собака есть. Он у меня один живет. Бабушку мы схоронили в прошлом году, поэтому вторая собака ему слишком много. А куда эту девать? Мы ее у карьера нашли и бубликом накормили. Вот ходим, пристраиваем. Может вам надо собаку?»- сказал белобрысый и пихнул в руки Лиде щенка.
Щенок был грязный мягкий и пах щенком.
О! Как вкусно пахнут щенки.
Щенки пахнут травой, маминым молоком и счастьем.
Почему счастьем?
А разве может быть несчастным человек, которой держит на руках щенка?
Лида давно забыла этот запах.
Сначала у мужа была аллергия да и животных он не любил , а потом как то не до щенков было.
Щенок смешно хрюкнул и лизнул Лиду в лицо.
«Артемка! Отстань от женщины. Замучил всех уже с этой собакой»- послышался голос слева.
К ним подошёл пожилой мужчина .
«Лида! Надо же! Приехала! Мамин дом продавать будешь! Ты меня узнала? Совсем ты не изменилась, Лидок. Это внучок мой Артемка. Артём, отстать от тети, ей щенок не нужен, она тут жить не будет. Она у нас Москвичка»- сказал тот, в ком Лида мгновенно узнала свою первую любовь, которую из-за заезжего парня не дождалась из армии.
Лида повернулась и посмотрела на дом, потом посмотрела на Михаила, бросила взгляд на щенка и неожиданно для себя самой сказала: «Здравствуй Миша. Нет, я дом продавать не буду. Жалко такой дом. На века строился и щенка возьму. Буду тут жить!».
«Вот и замечательно, Лида. А я тебе помогу. Там вон крыша может потечь или ещё что, ты же помнишь ещё, где я живу. Приходи, чай попьём. А хочешь, я к тебе приду. Хочешь, опять через окно»- сказал Михаил и улыбнулся.
Лида улыбнулась в ответ и уткнулась в морду щенка, чтобы было не видно, что она покраснела.
Надо же, бабка, а покраснела как девка, позорище какое.
Михаил и дети ушли.
Лида опустила щенка на пол и сказала ему «Пойдём оттирать надпись «продаётся» с забора, потому что не продаётся этот дом. Это мой дом и твой дом. У нас с тобой столько дел. Скоро каникулы, внуки приедут . Надо готовиться. И согласись, Миша совсем не изменился. Глаза такие же и улыбка».
