Он лежал в траве, на берегу реки. Болело всё тело — окровавленное и покрытое синяками. Саднило разбитые губы.Очень хотелось пить — но доползти до воды не было сил — и времени.
Он прожил в глухой Карельской деревушке всю свою жизнь, долгую и счастливую. Бродил по лесу, собирал травы и грибы, слушал птиц…
Изба его стояла на отшибе- у самого леса. Волки и медведи обходили её стороной.
Семьи у него не было. Всё свое свободне время он лечил людей. Каждого жителя в деревне он знал в лицо. И знал всю его историю — от рождения и до смерти. И поэтому — всегда находил нужные слова и нужные травы. Те, что нужны именно этому человеку.
Знания, собранные им за долгую жизнь, были огромны. Он умел заговаривать зубную боль и лечить страшные раны охотников, облегчать женщинам роды — и снимать кишечные колики у младенцев.
Жители деревни приходили к нему лечиться- докторов в деревне не было, а до города — очень далеко. Но они не любили его и боялись. Ходили слухи, что он колдун, и дружен с нечистой силой.
А вот звери и птицы его не боялись. Любили. Частенько его видели в лесу, сидящим на пенёчке, окруженном разным зверьём — и слышали как он тихо и ласково что -то говорит им, или гладит их по голове шершавой мозолистой рукой.
Всё непонятное- пугает…
Однажды в деревню пришла беда. Началась непонятная эпидемия — косила без разбору и стариков и детей.
Лекарь ходил по домам, приносил питьё из трав, окуривал избы пахучим дымом, и уговаривал каждого не пить сырую воду из колодца.
Его не слушали. И люди продолжали умирать — один за другим. И в один из этих страшных дней он сварил большую фляжку из одному ему известных грибов и трав — и пошёл ночью к колодцу.
Но не дошёл. Жители деревни, решившие между собой, что эпидемия- дело рук колдуна. догнали его на полдороге, избили до полусмерти — и бросили умирать в придорожных кустах.
Он всё- таки дополз до реки. С трудом разлепил пересохшие губы, набрал пригоршню воды, смочил лицо. Пить не стал. Знал, что вода несёт смерть.
Фляжка его, заткнутая тряпичной пробкой, валялась метрах в 50. Зелье не разлилось — пробка была плотной.
Он подобрал её, и мыча от боли, пополз к колодцу. По тропинке за ним тянулся кровавый след…
Дорога в 200 метров заняла у него почти час. Он поднялся на колени, держась руками за старенький сруб, выдернул пробку — вылил жидкость из фляжки в колодец — и рухнул без сил.
Потом последний раз открыл глаза- поглядел в небо — и так и умер — с широко распахнутыми синими детскими глазами.
К вечеру народ пошёл за водой. Увидев его тело у колодца, несколько мужиков покрепче оттащили его подальше от дороги и закопали, не поставив креста. Некрещёный он был..
А через несколько дней болезнь начала отступать. Больные стали поправляться, а новых заболевших не случилось.
И , возвращаясь домой с вёдрами воды, один сельчанин сказал другому -» Выходит не зря мы колдуна-то убили. Вишь — и порча кончилась.»
И проходя мимо невысокого холмика у лесной дороги, пнул его ногой…
Муж опять где-то пьёт. Двенадцатый час ночи, а он ещё с работы не приходил. Ксения тяжело вздохнула, оставила включённым ночник на столе и прилегла на диван, как была в одежде, на случай, если начнёт буянить и придётся бежать к матери. Шестилетний Матвейка уже давно спал. Спал неспокойно, что-то бормотал во сне, будто чувствовал её тревогу.
Ксения не могла уснуть, думала, вспоминала…
Пять лет назад она вернулась из города, когда первый муж выставил её за дверь. Хотя, какие они мужья? И с первым мужем и с нынешним она жила без регистрации. Они не хотели, она не настаивала.
Ксюшу с самого детства называли малахольной. Она всегда была невозмутимой и спокойной. Казалось, ничто и никто не может вывести её из равновесия. В школе училась плохо, не давались ей знания, хоть тресни! Крупная, рыжеволосая, конопатая, но очень добрая девочка, никогда ни на кого не обижалась, ей грубили, а она улыбалась в ответ и думала,
— Это они не со зла. —
— Вся в отца, такой же смирный был, мухи не обидит, — говорила мать.
Отца Ксюша плохо помнила, его не стало, когда ей было шесть лет.
После школы уехала в город в медучилище, но, отучившись-отмучившись зиму пришлось бросить. Не потянула. Медучилище это не сельская школа, где ей ставили тройки из жалости.
Назад в село не хотела. Устроилась работать в крупный кондитерский цех мойщицей посуды. Сильно поправилась. Там булочку съест, здесь пироженку, сладкоежкой была всегда. Снимала комнату. Денег на жизнь оставалось мало, но хоть с матери не тянула. Наоборот, ещё умудрялась экономить и матери какой-нибудь подарок на праздник купить.
Прошло два года. Женихов на её жизненном горизонте не наблюдалось.
Она привыкла к невниманию мужчин и думала,
— Ну кому нужна толстая, рыжая, необразованная деваха? Ни ступить, не молвить не умею. Глаза красить и то не научилась. —
Вдруг, неожиданно для всех, электрик Серёга стал увиваться вокруг Ксюши. Пригласил в гости, пожаловался, что мать тяжело заболела, в больнице лежит, и он такой несчастный-разнесчастный.
Она осталась у него жить. Очень скоро Серёга привёз из больницы парализованную мать. Ксения ухаживала за свекровью. Утром обиходит её, кашкой накормит. На обед протёртый супчик оставит на столике возле кровати, хоть остывший поест. Вечером опять по тому же кругу. В ванну таскала на себе, хорошо, что свекровь худенькая, а она мощная женщина.
Сын в эти дела не вмешивался. Сын жил своей жизнью. Завёл зазнобу на стороне и домой не приходил, порой, неделями.
Женщины на работе пытались объяснить Ксении, что Серёга её использует, как бесплатную сиделку.
Тоня, отсидевшая срок , так и говорила,
— Видела я малахольных, но такую вижу в первый раз! Я думала такие как ты вымерли вместе с динозаврами, а нет, есть ещё дуры на белом свете! —
Прошло три года. Свекрови не стало. Через неделю Серёга выставил Ксюшу из квартиры и привёл новую беременную жену. Ксения не могла родить, были проблемы по женской части.
Вернулась в село. Устроилась работать на единственный кирпичный завод, который выстоял вопреки всем перестройкам и передрягам. Работа тяжёлая, но другой нет.
Работал у них на заводе один мужик Николай. Жена у него умерла, мальчонка был маленький. Правда, мальчонка жил у сестры, а у той своих пятеро. Сестра и пилила братца, — Женись, да забирай Матвейку, куда мне такую ораву? —
Николай может и женился бы… Да, только невесты в очередь не стояли, пил он и сильно. Сестра же и посоветовала ему посвататься к Ксении. Она добрая, может пожалеет и пойдёт.
Так Ксения в двадцать четыре года стала мачехой двухлетнего Матвейки. Новый муж был старше на шесть лет. Сколько грязи выворотила Ксения в доме нового мужа — это отдельная история. Все, кому негде и не с кем было выпить шли к Николаю. Ксения с большим трудом отвадила их от дома, тогда стал исчезать из дома муж.
Сначала просто пил, потом стал буянить, мог и руку поднять на жену. В такие моменты Ксения забирала Матвейку и уходила к матери. Приходилось и с синяками ходить, не всегда получалось во время убежать.
…В эту ночь муж так и не пришёл. На следующий вечер в невменяемом состоянии накинулся на жену. Пришли с Матвейкой к матери. Под глазом у Ксении здоровый синяк. Мать не выдержала и вызвала участкового.
Участковый на другой день побеседовал с дебоширом и объяснил ему, что его запросто можно посадить. Ксения ему никто, и, что, если он ещё хоть раз поднимет на неё руку или устроит скандал, он его обязательно посадит.
Ксения с Матвейкой остались жить у матери. Николай привёл в дом такую же пьянчужку, как сам, но их больше не тревожил. Сыном не интересовался, деньгами не помогал. Его скоро выгнали с работы он сам ходил полуголодный. Новая пассия сбежала к другому.
Ксения любила сына как родного, а может и больше. Матвей учился в пятом классе, когда в доме отца случился пожар, уснул пьяный с папиросой. Ксения оформила пенсию по потере кормильца для сына.
Матвей закончил школу, поступил в медицинский институт, даже приезжал на практику в родное село. Сколько гордости у Ксении! Словами и не передать.
— Всё хорошее, что не случилось в моей жизни, должно случиться у него, — думает она. —
Ксении уже сорок шесть лет. Она по-прежнему живёт с матерью. Мать стала совсем старенькая, часто болеет. У них на подворье находят приют все выброшенные котята, им их подкидывают, и щенята. Эта малахольная не выбросит и куда-нибудь пристроит, или оставит у себя. Замуж Ксения больше не выходила и не собирается, хватило и двух замужеств выше крыши.
Вот такая история, в общем-то, обыкновенной женщины.
Жена весело щебетала всю обратную дорогу домой. Строила планы, вспоминая приятные моменты сегодняшней встречи с Галиной, смеялась без повода. Николай с трудом сдерживал раздражение, у него болела голова, но это не было поводом скрывать правду. Вот сейчас, еще минута…и он расскажет жене все. И тогда сразу слетит с ее лица, как от порыва холодного ветра, веселая беззаботная улыбка, погаснет свет в глазах. А растерянное выражение лица сменится на презрение и ненависть. Так будет, он точно знает. Но как хочется оттянуть этот страшный момент… А пока он слушал счастливую жену, молча кивая в ответ в нужных местах, и вспоминал…
Детей они с Валюшей хотели давно, вот только врожденная болезнь сердца любимой женщины отняла у них такую возможность. Тогда-то, без минуты сомнения, было принято общее решение усыновить ребенка из детского дома, подарить семью и нормальное детство хотя бы одному малышу.
Николай отчетливо помнил их с женой первый поход в это угрюмое серое здание на окраине города. Помнил шумную стайку детей всех возрастов, облепивших их с Валентиной со всех сторон. Их обнимали, ощупывали, дергали за все части тела, пытаясь привлечь внимание именно к себе. Со всех сторон раздавались вопросы: «А вы пришли за мной? Вы теперь мои родители? Заберете меня?..» И растерянное лицо жены, с глазами, полными слез. Вот тогда-то он и заприметил «их» Галинку.
То, что это именно их ребенок, их доченька, он понял сразу. Сердце подсказало, пропустив удар… Она стояла отдельно от других детей, такая маленькая и худенькая, с нелепыми тонкими косичками и…улыбалась. Просто смотрела на них и улыбалась. И улыбка эта была настолько живая, открытая, что Николай молча подошел к девочке и протянул ей руку. Она уверенно вложила свою крохотную ладошку в его огромную мужскую лапу и пошла за ним доверчиво, как будто всю жизнь ждала только его… Жена посмотрела на них обоих, и, кивнув, смахнула слезы.
* * *
А потом было несколько месяцев беготни по инстанциям, оформление документов… Бюрократия и бесконечное ожидание просто выматывали. Радовало лишь регулярное общение с их дочкой. Она каждый раз ждала их, выглядывая в окно, а увидев, бежала изо всех сил, чтобы обнять крепко-крепко, прижаться всем худеньким свои тельцем… Она уже называла их мамой и папой, была у них дома в гостях, помогала выбирать обои и мебель в свою новую комнату…Так много было сделано, а, главное, она уже жила в их сердцах, поселившись там навсегда и бесповоротно, заняв все свободное местечко, забрав всю любовь, что там была, до последней крупицы…
И вот теперь предстоял этот неизбежный разговор. Николай поморщился, решаясь. Увидев свободную лавку в парке, потянул за собой Валентину, заставив сесть.
— Валюш, тут такое дело… — Николай с трудом подбирал слова. — Нам отказали. — Подожди, я не поняла…Кто отказал, в чем отказали? — В глазах Валентины стало постепенно проявляться понимание того, о чем он только что сказал. — Нам…отказали? Но почему? — Это моя вина, отказали из-за меня, — Николай отвел глаза, ставшие вдруг влажными. И как ныряя в ледяную прорубь с головой добавил. — Я был условно судим… — Что?! Как?! — Валентина почти кричала, привстав с лавки и пытаясь поймать взгляд мужа. — Ты, вообще, о чем? И ведь никогда не говорил! Ты с ума сошел что ли? Почему я совершенно ничего про это не знаю? — Понимаешь, я был тогда еще школьником, столько лет прошло, я думал, что все забыто и не всплывет уже! — Поспешно оправдывался Николай. — Господи, как же так? А как же Галинка? Она верит в нас! Как ты мог? — Взгляд жены растерянно блуждал, она явно искала выход из ситуации…И не находила его. Вдруг ее голос приобрел стальные нотки. — Я все равно не брошу Галинку…Слышишь? Мы ее не бросим, мы будем ее навещать, дарить подарки, общаться… Она же нас любит и ждет…
Валентина пустилась на лавку, закрыла лицо руками и разрыдалась. Николай молча стоял рядом, не решаясь подойти и обнять ее. — Садись! Садись и быстро рассказывай! Уж теперь-то я должна знать все! — Жена подняла на Николая заплаканные глаза и приготовилась слушать.
* * *
А что рассказывать? Молодой был, глупый… Так хотелось быть авторитетом в компании таких же молодых ребят. И понимать того, что это была компания малолетних преступников он не хотел. Главное, что их уважали на районе и боялись. Их, а значит и его тоже. Он тогда даже курить начал и пить пробовал. Мать ругалась с ним каждый вечер, жалея, что воспитывает его без жесткой мужской руки.
В тот вечер Санек и его самые ближайшие друзья решили «пойти на дело». Планировалось обнести богатую квартиру на другом краю города. По достоверным сведениям, дома не должно было быть никого. Николая взяли с собой, это должно было стать его пропуском, изменить его статус, сделать его «своим» в компании ребят.
Сначала все шло четко по плану, дверь смогли открыть без шума и ребята быстро разбежались по пустым комнатам большой квартиры. Николай растерянно стоял в прихожей, не зная, как поступить дальше. Воровать ему было противно, но все же он уже тут, со всеми…
Поначалу он решил, что слабые звуки со стороны ванной ему лишь показались. Он прислушался, пытаясь отделить шуршание в соседних комнатах и шаги своих подельников от остальных звуков чужого жилья. Нет, ему не показалось… Николай осторожно приоткрыл дверь в ванную комнату, да так и застыл на пороге. На полу, неловко подогнув под себя руку, лежала тучная старуха. Веки ее были полуприкрыты, виднелись белки глаз, дышала она тяжело и хрипло. Николай подошел, присел на корточки и попытался подложить полотенце под голову пожилой женщины, осторожно приподняв ее над холодным кафелем.
— Эй, ты чего тут завис? — Раздался за спиной громкий шепот Санька. И сразу же следом возмущенные слова. — Ты чего? Спасать ее решил? Валим отсюда быстро, а то старая кошелка сейчас доползет и милицию вызовет. Бросай ее, Колян! — Сань, да ты чего? Как же так? Ты не видишь, что ей совсем плохо? — Николай нерешительно обернулся на старушку. — Она же тут одна просто пропадет! — Ни фига! Такие бабки они знаешь какие живучие? Кидай ее и сваливаем! Эй, ребята! Шухер! Все на выход! — Санек развернулся к выходу и еще раз спросил у Николая. — Ну, ты идешь? — Нет, Санек, я останусь. Я просто так не могу. — Коля решительно присел рядом с женщиной, уже пытавшейся открыть глаза. — Ну, оставайся! Но если нас сдашь…Ты меня знаешь! — Зло прошипел Санька сквозь зубы. И отвесив Коле звонкий подзатыльник, он с ребятами покинул квартиру.
В первую же очередь Николай вызвал скорую, с трудом расписав возраст и симптомы пострадавшей. Потом было почти бесконечное ожидание врачей, отпаивание старушки водой и ее таблетками, которые оказались тут же, в кармане халата… Женщина уже пришла в себя и жалобно, почти по-детски смотрела на Николая, по щекам ее текли скупые слезы. Николай неловко пытался успокоить ее, разговорами стараясь снять свое и ее нервное напряжение, осторожно стирал слезы с морщинистых щек полотенцем.
Приехавшие врачи констатировали инсульт и… вызвали милицию. А что они еще должны были сделать? Да, юный вор помог старушке, но вор все же вор. И должен сидеть в тюрьме. А дальше был суд, на котором Коля взял всю вину на себя, условный срок, слезы матери и обещание исправиться и стать хорошим человеком. И у него почти получилось. Почти… Если бы не всплыла эта его прошлая ошибка…
* * *
Николай, окончив свой рассказ, замолчал. Молчала и жена. Они долго сидели, глядя, как загораются фонари, как последние прохожие спешат по дорожкам к выходу из парка…
— Я знаю, что делать! — Валентина решительно поднялась и, не оборачиваясь быстро поспешила в сторону дома. — Валь, ты о чем? Что ты знаешь? — Еле поспевая за ней, Николай расспрашивал жену на ходу. — Коль, ты помнишь тетю Катю? Ну, соседку нашу, которой я уколы делаю и давление меряю? — Ну, конечно…У нее еще пирожки вкусные. — В животе Николая раздалось голодное урчание. — Пирожки не главное ее достоинство. У нее есть сын. И ты знаешь, кто у нее сын? — Валентина остановилась и повернулась к мужу. — Нет, конечно. — Николай даже растерялся от такого вопроса. — А кто у нее сын? — Адвокат, Коль! Ее сын — адвокат! Ты улавливаешь мою мысль? Сейчас идем сразу к ним, и ты там все подробно рассказываешь. Почему-то мне кажется, что он сможет нам помочь.
* * *
В зале суда стояла напряженная тишина, дело об усыновлении оказалось на удивление непростым. Ждали главного свидетеля со стороны истца. И вот, наконец-то, он прибыл. Еще издалека раздалось тихое поскрипывание колес и судебный пристав ввез инвалидную коляску с пожилой женщиной. Та оглядела всех присутствующих, остановила свой взгляд на Николае и тепло улыбнулась ему.
— Вероника Матвеевна, это правда, что истец когда-то пытался вас ограбить? Именно он одиннадцать лет назад вломился в вашу квартиру? — Да, именно этот молодой человек когда-то проник в мой дом, чтобы ограбить меня. Это так. — Тогда что вы хотели бы нам сообщить? Вы же в курсе, что он подал иск об отмене отказа опеки на усыновление им и его женой ребенка из детского дома? Опека считает, что он недостоин быть отцом. Вот и вы говорите, что истец преступник, но вы заняли позицию со стороны истца. В чем же причина? — Этот молодой человек вполне достоин стать отцом, несмотря на то, что когда-то нарушил закон. — Старушка немного помолчала и добавила. — Он вырастит ребенка достойным человеком. — Хотелось бы поподробнее. У вас есть основания так считать? Отчего вы оправдываете его?
И Вероника Матвеевна начала свой обстоятельный, подробный рассказ. Как уже почти распрощалась с жизнью, особенно когда поняла, что в ее квартиру проникли воры. Как худенький парнишка остался с ней, не бросил, как отпаивал ее водой, ждал скорую. Как отвлекал ее от страшных мыслей разговорами…. К концу ее повествования многие женщины в зале откровенно плакали, а глаза судьи подозрительно блестели.
— Вы понимаете теперь? Понимаете? —Тихо добавила Вероника Матвеевна. — Николай не струсил, не сбежал, не бросил меня одну! Он для меня — спаситель! Человек, который спас мне жизнь! — И если кто-то еще сомневается в том, что он достоин стать родителем… — старушка сверкнула глазами в сторону стушевавшейся представительницы опеки. — То я могу вас уверить — он достоин! И у меня есть основания и право так считать!
Был солнечный осенний день, когда Галинка с родителями в последний раз покидала ворота детского дома. Она крепко держалась за руки мамы и папы, боясь отпустить их. А вдруг ей все только кажется? Вдруг родители исчезнут? Она была счастлива и боялась поверить в это свое такое неожиданное счастье…
— Мам, а мы точно идем домой? — Точно, Галинка, мы идем домой, — ответила, рассмеявшись, Валентина. — Пап, а вы всегда будете? Вы не оставите меня никогда? — Детские глазенки с надеждой смотрят снизу вверх на Николая. На губах робкая улыбка. — Нет, дочь, мы больше никогда тебя не оставим. Мы тебя любим и вместе идем домой. А знаешь, как сильно мы тебя любим? Вот так, до самого неба! — Николай подхватывает невесомую Галинку на руки, подбрасывает вверх и сажает на плечи…
Людочка не испытывала к новорожденному малышу никаких материнских чувств. Говорили, что чувства должны проснуться после того, как младенец впервые приложится к материнской груди. Но и этого не произошло: малыш так больно кусал дёсенками сосок, что у Людки выступали на глазах слёзы. Тем более,что этот не вовремя появившийся младенец просто мешал молодой женщине. Он не пускал её на фронт, туда, где, быть может, сейчас умирал её любимый. Или, что было ещё хуже, возможно, наслаждался ласками с какой-нибудь медсестричкой. Людка даже вздрагивала от такой мысли.
Но Вовка этого, конечно же, не понимал, противно вопил во всю глотку, когда хотел есть или был мокрым. И тогда, с трудом преодолевая отвращение, молодая мама разворачивала сына, протирала его мокрой салфеткой и меняла пелёнки. Она не понимала, за что её так наказал Бог, послав ребёнка тогда, когда началась война, когда все её сверстники рвались защищать Родину, погибали, делая небольшой, но весомый вклад в победу.
А тут ещё вдруг неожиданно у молодой мамы пересохло молоко. Нет, конечно, пересохло оно очень даже понятно от чего — от переживаний, от недоедания и недосыпа. Того пайка, который она получала ежедневно, едва хватало только позавтракать. А потом тянулся долгий день, ещё один день борьбы с сильнейшим голодом и слабостью, от которой подкашивались ноги.
Конечно, теперь так жили все. Женщина разумом понимала всю безысходность положения. Но Людмиле от этого совсем не становилось легче. Скорее, наоборот. Ведь теперь ей ещё нужно было думать, чем накормить это орущее существо.
Очень удачно как раз тогда пришло ей письмо из родной деревни от сестры Валентины. Валька была старой девой, замкнутой и некрасивой. Зато сверх меры доброй и жалостливой.
«Людочка! Сестричка моя! Как тебе, наверное, тяжело одной в городе, да ещё с малышом на руках. А у нас благодать: вот-вот начнём копать картошечку, яблоки в саду — что бабушкины клубки. А в лесу грибов — море! Приезжайте вместе с сынишкой, хоть покушаете в волю. Наголодались, поди, в городе-то? Да и с малышом я тебе помогу: я же, почитай, тебя одна и растила, после смерти мамы…»
И Людмила, недолго думая, собралась за полчаса, завернула Вовку в тоненькое одеялко и выскочила из квартиры. Раньше в их деревню можно было добраться легко: мимо селения проходила железная дорога. Попросись у любой проводницы, отдай червонец, и — вот моя деревня, вот мой дом родной! Дёргай стоп-кран и быстрым лётом выскакивай из поезда. Теперь же влезть в вагон проезжающего мимо состава было так же трудно, как перейти границу. Однако, немцы же сумели, гады, как-то же перешли… Значит, и она сможет.
Володька , сначала довольно спокойно терпевший эту вынужденную прогулку, очень вовремя стал капризничать и вопить таким дурным голосом, что солдатики, битком набитые в теплушку, сжалились, вскинули в вагон мамашу с орущим чадом и сразу же как-то вновь растеклись, поглотив «зайцев».
Пока всё складывалось благоприятно. Людке быстро нашли местечко, усадили на кучу чьих-то вещмешков. Но Володьке всё это было безразлично: он , как всегда, не вовремя потребовал еды. Хотя, почему не вовремя-то? После последней кормёжки прошло уже, почитай, 4 часа. Самое время ещё разок пообедать.
И тут Людка вдруг с ужасом осознала, что кормить-то мальца ей и нечем!
-Ты дитё-то почто мучаешь? Стесняешься, что ли? Так мы чичас отвернёмся,- склонился к ней пожилой мужик, скорей всего, доброволец.
-Я, дядечка, вовсе не стесняюсь. Просто… незачем отворачиваться!- и, неожиданно для самой себя, Людка вдруг разревелась.
О чём она плакала? О мучительной любви к Борису, ушедшему на фронт и оставившему её одну? О своей усталой душе, которой так нужна была сейчас хоть капелька доброты и ласки? О страхе за этого маленького, хоть и ненужного, но ведь живого существа? Она ревела, а мужик гладил её по головке, словно свою родную дочь.
— Ну-ну, поплачь, оно авось и поможет… Слёзы — они душу омывают да страдания облегчают… — а другой рукой мужик осторожно шарил в своей котомке. Потом радостно улыбнулся и достал какую-то плюшку, заботливой женской рукой уложенную в дорогу.- А таперича и пообедаем!
Булочка была свежей, поджаристой. От неё так изумительно пахло домашним хлебом! Голова тихонько поплыла от голода… Желудок сжало резкой болью, аж до тошноты. «Почему это от голода вдруг появилась тошнота?»- подумала Людка, но , уже почти теряя сознание, прошептала:
-Нет, дядечка, что вы! Я не хочу!- и с усилием отвела от своего лица руку с плюшкой.
-А я тебе и не даю. Я вот его угощаю,- добродушно усмехнулся мужчина.
Людмила распахнула глубоко запавшие удивительные небесно-голубые глаза, и они заняли половину её лица.
-Так он же ещё совсем маленький… Ему молока нужно. Как он будет хлеб-то есть?- с трудом шевеля губами, пробормотала она.
-Эх, молодо-зелено! Как-как! А так: сама булку жуй, жуй хорошенько да слюной смачивай, а потом ему в роток-то с губ своих и впрыскивай… ПонЯла теперь, мамаша-а-а,- покачивая укоризненно головой, разъяснил ей солдат предназначение угощения.
Людка осторожно взяла булку, откусила кусочек и стала тщательно жевать эту невыразимую вкуснотищу. Казалось, булка просто сама таяла, не оставляя после разжёвывания никаких следов. Но Людка всё-таки наклонялась к Вовке и «впрыскивала» в его «роток» то малое, что непостижимым образом ей удавалось сохранить у себя во рту.
Вовка смешно чмокал, получая непривычную еду таким странным, до сей поры неизведанным способом. И, наконец, насытившись, утомлённо закрыл глазки. Мать неуверенно протянула солдату оставшиеся полбулки.
-От еть глупышА! Кто ж теперя опосля тебя есть-то её будет? Сама закусила — сама и доёдывай!- усмехнулся мужик. И, довольный своей шуткой, отвернулся к соседу, продолжая прерванный разговор. И Людка, смущённо пробормотав «спасибо», уничтожила в мгновение ока остатки Вовкиного обеда.
А через полчаса стали проезжать мимо Людкиной деревни. Она засуетилась, собираясь высаживаться. Только сама ещё толком-то и не знала, как всё это будет выглядеть. И тут ей опять помог всё тот же, добровольно взявший над ней шефство, мужик.
-Давай-ка дитё к спине платком привяжем, вдруг ненароком сорвёшься. Падай только вперёд, ежели что. А мы чичас высунемся да машинисту посигналим, чтоб притормозил около твоей деревеньки-то,- помогал он матери приспосабливать младенца.
И правда, солдаты помахали машинисту, высунувшись из теплушки, и состав слегка притормозил. Людку двое солдат на руках спустили чуть ли не до самой земли, потом разом отпустили. Освободившись от поддержки, она неловко проковыляла — проскакала метров двадцать и влепилась в объятия Валюхи.
— Родненькая моя! А я так вас и жду! Каждый день на дорогу хожу встречать, думаю, приедут, обязательно приедут! Как ты исхудала-то, прозрачная вся! А Володька где? Ты…неужто оставила его в вагоне? — трещала Валентина без умолку.
— Здесь он. Вот тут, к спине привязан,- устало пробормотала Людмила, тяжело садясь прямо на землю.
…Валентина, даром что старая дева, сразу взяла на себя все заботы о малыше. Она так ласково ворковала над ним, так нежно обмывала и заворачивала в тёпленькое, предварительно нагретое у печи, словно это был её собственный ребёнок. И от этого Людкин тайный план приобретал очертания всё чётче и чётче.
А через неделю утром Валентина обнаружила отсутствие сестрицы. На неприбранной постели лежал клочок старой газеты, на котором огрызком карандаша было нацарапано: «Уехала на фронт. Люда.»
— Вот ведь, сучка мокрохвостая! Даже дитё её не держит,- укорила она сестру. А сама облегчённо вздохнула… И перекрестилась на маленький мамин образок, занавешенный шторкой.
…Людмила добралась до призывного пункта только на следующий день, питаясь в дороге варёной картошкой. Военному, который записывал добровольцев на фронт, она ничего не сказала про малыша, потому что ещё и не успела занести его в паспорт. Тот, правда, немного покочевряжился, удивляясь худобе и бледности женщины. Но врач, осматривающий призывников, вынес вердикт: «Здорова». А потом, немного подумав, добавил: «А на фронте хотя бы кашей отъестся…»
Потом ей ещё пришлось узнавать, где сейчас находится её муж, проситься в его часть, уговаривать, угрожать, плакать, унижаться… Но она прошла все эти адовы круги и добралась, наконец, до своего родного и ненаглядного. Как же были они счастливы! А уж как им завидовали однополчане…
Только судьба не даёт подряд два счастливых билета. Убили Людку в первом же бою. Снаряд прямым попаданием разнёс их передвижной госпиталь на мелкие кусочки. Только воронка осталась на этом месте.
…Остервенело воевал Борис. Мстил за жену. Сына защищал. Дошёл до самого Берлина. Был два раза ранен, имел медаль «За отвагу». Только в сентябре 45-го добрался он до Людкиной деревни, в которой до сей поры не доводилось ему ещё быть.
С будущей женой они встретились в городе, где она училась в ФЗУ. Любовь как-то быстро закрутила их обоих, и они поженились без всякой свадьбы, известив о своём решении сестру Валентину письмом. Попозже хотели понаведаться на Людкину родину всем семейством. Но война перепутала все планы, продиктовав людям свои законы.
И сейчас Борис шёл по незнакомой местности, чувствуя какую-то необъяснимую благодать. Такая стояла вокруг упоительная тишина, такой покой был разлит во всём, что казалось, ляг прямо посреди дороги — и ни одна мошка, ни один листочек не нарушит твой сон. Странно это было после четырёх страшных лет грохота, ужасов, криков и стонов умирающих… Эти звуки не отпускали Бориса ни на минуту, так и звучали постоянно в его мозгу. А тут вдруг разом отпустили. И благоговейная тишина обволокла его существо мягким и ласковым облаком…
Он шёл, отвлечённо разглядывая деревню, потихоньку начиная осознавать, что война закончилась, и наслаждаясь новыми чувствами. И тут в одном из дворов он увидел своего сына. Да-да, это был именно он, его сынок! Да и разве могли быть ещё у кого-нибудь такие небесно-голубые Людкины глаза, такие милые непослушные пшеничные вихры?
Борис остановился и спрятался за толстым стволом вяза, росшего неподалёку от дома. Он наблюдал за сыном, а щёки его щекотала… наверное, мошка. Ведь солдат, видевший столько смертей, плакать не умел. Значит, это была мошка.
Вовка ловил дымчатую пушистую кошку. Та поджидала его, подпуская поближе, потом срывалась и пряталась под крыльцо. Вовка наклонялся, заглядывая в щель, а кошка неожиданно выпрыгивала в другом месте. И малец заливисто хохотал, задрав личико к чистому светлому небу! Только за один этот беззаботный детский смех не жаль было этих страшных четырёх лет жизни.
Вот пацан побежал, неловко споткнулся о длинный стебель травы и упал.
— Мама! Мамочка!!!- резанул слух детский горький плач.
Тут же из покосившейся хибарки выскочила крупная деревенская баба, совсем непохожая на маленькую, стройную, юркую Людмилку, подлетела к малышу, подняла его и, что-то нашептывая и прицеловывая ранку на коленке, быстро его успокоила. Борис, наконец, решился и вышел из-за своего укрытия, подошёл, широко улыбаясь, к Валентине.
— Здравствуйте, Валентина! Это я, Борис…
И поразился, как побледнело лицо женщины, как задрожали её руки. Как безжизненно поникли плечи…
— Вернулся… сынок, твой папка…вернулся…- а слёзы выскакивали из бабьих глаз и медленно ползли по восковым щекам щекам.
— Папка? — мальчишка осторожно выглянул из-за Валиной юбки, внимательно вглядываясь в лицо незнакомца. Потом просиял и громко, так, чтобы слышали все вокруг, заорал. — Ура! Мой папка вернулся! Ура!!! — и бросился к отцу на шею.
Борис держал в руках своё чудо, своего СЫНА. Того, за жизнь которого отдали свои жизни его жена и многие из его друзей. Он прижимал эту драгоценность к себе и жадно вдыхал детский запах, доселе незнакомый, но уже такой родной и близкий. Радость переполнила всё его существо, вырвавшись всё-таки наружу не мелкой мошкой, а чем-то горячим и солоноватым.
А неподалёку стояла добрая деревенская баба и тоже плакала. Только из её глаз лились непрерывным потоком слёзы великого горя… Свисая с подбородка, они горошинами падали на грудь, оставляя на платье мокрые пятна.
Потом все вместе вошли в чистую избу. Борис стал выкладывать на стол гостинца и подарки. Валентине он привёз из Германии красивый фарфоровый сервиз на 6 персон. Людка бы от такого просто сошла с ума! А эта женщина, не поднимая глаз, сунула его под кровать, даже не взглянув. Молча накрыла на стол, молча нарезала привезённый Борисом хлеб, молча поставила в центр бутылку мутного свекольного самогона, заткнутого скрученным куском газеты. И села, сложив на коленях руки.
Борис вытащил из бутылки бумажную затычку, разлил по рюмкам мутноватую пахучую жидкость. Потом он поднялся из-за стола, чтобы произнести тост.
— Спасибо вам, Валентина, за сына… Даже не могу найти слов, чтобы выразиться… Я… — тост не получился. Солдат вдруг заморгал и торопливо опрокинул в рот содержимое рюмки.
— Вы закусывайте, Борис. Вот картошечка, своя, а вот огурчики… Помидоры в этом году не уродились… Зато тыквы , будто кабанчики, вымахали…- лепетала Валя, просто для того, чтобы не молчать. Чтобы опять не расплакаться.
Она говорила и говорила, рассказывая о том, как по весне, когда картошка уже закончилась, тушила лебеду, добавляя в невысокую кастрюльку ложечку молочка и укропчика. Как варила краснопятник, конский щавель и крапиву — это был зелёный суп, он особенно хорош с сушёными грибами. А иногда Вовке даже перепадали «конфеты»- высушенные в печи кусочки тыквы, моркови и свёклы. Объеденье! Это вам не какой-то шоколад, а самые что ни на есть полезные витамины. Сок берёзовый и кленовый тоже вот собирали по весне. Кленовый намного слаще берёзового, его Вовка любит больше всего….
И Борис слушал ровный монотонный рассказ о том, как эта женщина, сидящая сейчас перед ним, боролась с трудностями, как отказывала себе во всём, не досыпала и недоедала, чтобы только взрастить ЕГО сына. И постепенно ему стало казаться, что всё, что пришлось пережить ему, сильному мужику, на передовой — ничто по сравнению с тем подвигом, который незаметно, изо дня в день, совершала Валентина. Простая баба, с таким же небесно-голубым взглядом, какой был у его сына, со скромно сложенными на коленях руками и горько опущенными плечами…
А Вовка, гордо демонстрирующий в это время друзьям отцовы подарки — губную гармошку, настоящий солдатский ремень и фуражку с кокардой — вдруг в этот миг влетел в дом и заорал:
— Мама! Папа! А чего бабка Семёниха дразнится и обзывает меня сиротой? Какой же я сирота, когда у меня теперь и мамка, и папка есть? Правда?
На мгновение в избе воцарилась напряжённая тишина. Затем Борис поднял глаза и посмотрел на Валентину. Кончиком ложки она обводила контуры цветочков на старой, мытой-перемытой клеёнке… На тарелке так и лежала единственная картофелина, к которой женщина даже не прикоснулась. И Борису вдруг стало так легко-легко, так спокойно и так радостно, что он от всей души улыбнулся Валюхе. И, встряхнул кудрями, громко ответил мальчонке:
— А и правда, сынок, ну какой же ты сирота?! Теперь у тебя есть и папка, и мамка! Иди на улицу и скажи об этом всем-всем! Пусть завтра идут к нам. Свадьбу будем играть!!! Вы согласны, Валентина?- опомнился он, обратившись к невесте.
…Свадьбу играли «всем миром», то есть в складчину. Борис так и остался жить в деревне. Его назначили председателем колхоза. Валентина родила ему ещё двоих сыновей. Но «первенца», Вовку, она так до самой своей смерти и любила крепче остальных. Говорила: «Он мне счастье принёс. Новую жизнь открыл.»
Людмила Уланова
Автор написала рассказ по реальным событиям. Этих людей она знала лично.
