Две великие актрисы Нонна Мордюкова и Римма Маркова были подругами, но их отношения складывались также, как в знаменитом рекламном ролике, где актрисы играли шпалоукладчиц.
Помните: — Дура ты, И муж у тебя дурак, хоть и помер. И шурин – дурак. И коза у тебя – дура. А спустя несколько минут ругающие друг друга женщины уже сидели рядом и вволю наплакавшись, пели задушевную песню. В жизни было то же самое.
Подруги постоянно ругались, и при этом в ссоре тосковали друг по другу. Даже их дружба и та началась со скандала. Когда планировались съемки фильма «Бабье царство», Мордюкова даже не сомневалась, что роль в картине достанется ей.
Однако режиссер Салтыков захотел видеть в этой роли другую актрису. Ему предложили попробовать на роль Римму Маркову. Во время проб кто-то назвал ее «тиранозавром с косой», но, несмотря на этой, Маркову сразу же утвердили, а над «тиранозавром» она потом смеялась всю жизнь.
Узнав о том, что роль досталась другой актрисе, Мордюкова пришла в ярость и на премьере фильма заявила Марковой, что та ничего из себя не представляет, ее никто не знает и вообще, зря ей эту роль доверили. В ответ на это Маркова тоже сказала что-то нелицеприятное.
Следующая встреча актрис произошла через полгода. Мордюкова сама подошла к Марковой и сказала, что была не права, мол, в «Бабьем царстве» та сыграла превосходно.
— Я рыдала! – добавила Мордюкова. Так и началась их многолетняя дружба. Актрисы вместе сыграли в фильме «Журавушка», что еще больше сблизило их. У Мордюковой и Марковой было много общего, одно время они вместе увлеклись занятиями карате и с удовольствием посещали секцию.
Узнав о столь необычном хобби актрис, Никита Михалков пригласил Маркову в свой фильм «Родня», где она блестяще сыграла эпизодическую роль администраторши гостиницы, которая на рабочем месте увлеченно тренируется, полируя навыки боевого искусства.
Первая крупная ссора между закадычными подругами произошла в 70-х. Мордюковой предстояло представлять фильм «Бриллиантовая рука» в одном из санаториев. Мероприятие было организовано для партийной номенклатуры. Актриса, пользуясь моментом, решила взять с собой лучшую подругу Маркову.
По воспоминаниям Риммы Васильевны, во время выступления перед публикой вниманием зала удалось завладеть именно ей, что невероятно разозлило Мордюкову. Когда они вернулись в гостиницу, та принялась укорять Маркову: «Что ты цирк устроила? Знаменитость!».
Этого Маркова стерпеть не смогла, ведь лучшая подруга выставила все так, что звезда именно она – Мордюкова, а Маркова – это так… Подруги разругались в пух и прах.
Первая на примирение пошла Мордюкова, несмотря на свой крутой нрав. Она подбросила Марковой журнал, котором был напечатан ее рассказ с припиской, в которой просила прочитать ее сочинение. Маркова прочла и была восхищена талантом подруги, но…позвонить не решалась.
Буквально через несколько дней Мордюкова явилась к ней сама. Она была злая и взъерошенная: «Что это я мимо твоего дома хожу и делаю вид, что тут никто не живет?!». Маркова не смогла сдержать смеха. Подруги помирились.
Второй крупный скандал произошел после съемок знаменитого рекламного ролика про двух шпалоукладчиц. Из-за чего все началось, актрисы никогда не говорили, но ссора была такой, что они чуть друг дружке глаза не выцарапали.
После скандала Маркова и Мордюкова не разговаривали почти два года. Примирение произошло на вечеринке, куда были приглашены обе звезды.
Как вспоминала Римма Васильевна, она изо всех сил делала вид, что Мордюкову не видит в упор, а та возьми, да и стань перед обиженной подругой на колени, держа в руке рюмку: «Ну что ты, видишь, я на коленях перед тобой. Я же тебя люблю, старая, давай выпьем!».
Маркова после этого не смогла сдержать слез, подруги обнялись… В 2008 году, когда не стало Нонны Мордюковой, Маркова была безутешна. С самой Риммой Васильевной страна простилась в 2015 году.
Варе едва исполнилось шестнадцать, когда умерла мама. Отец лет семь назад подался на заработки в город, да так и сгинул там. Ни вестей от него, ни денег. Почти все в деревне приняли участие в похоронах, помогали, кто чем мог. Тетя Маша, крестная Вари, часто захаживала к ней, подсказывала, что да как делать.
Кое-как окончила школу, устроили ее работать на почту в соседней деревне. Варя – девушка крепкая, про таких говорят — кровь с молоком. Лицо круглое, румяное, нос картошкой, но зато глаза серые, лучистые. Толстая русая коса по пояс.
Самым красивым парнем в деревне считался Колька. Два года, как пришел из армии, отбоя от девчат не было. Даже городские девушки, приезжавшие на лето, не оставляли его без внимания.
Ему бы не шофёром работать в деревне, а в голливудских боевиках сниматься. Не нагулялся парень, не спешил себе невесту выбирать.
А тут пришла тётя Маша к нему попросила помочь забор поправить Варе, заваливаться стал. Без мужской силы в деревне жить трудно. С огородом Варя справлялась, а вот с домом самой никак.
Без долгих разговоров согласился. Пришел, посмотрел и начал командовать: то принеси, туда сбегай, дай да подай. Варя безотказно приносила, что просил. Только щеки краснели еще больше, да коса за спиной металась из стороны в сторону.
Устанет парень, накормит его щами наваристыми, да чаем крепким напоит. А сама смотрела, как белыми крепкими зубами черный хлеб кусает.
Три дня делал забор Николай, а на четвертый просто так пришел, в гости. Покормила Варя его ужином, слово за слово, остался он ночевать у нее. Да так и стал похаживать.
Уходил перед рассветом, чтобы никто не видел. Только не скроешь ничего в деревне.
— Ой, девка, зря его привечаешь, не женится. А и женится, так только намаешься с ним. Как лето настанет, понаедут городские красавицы, что делать будешь? Сгоришь от ревности. Не такого тебе надо парня, — выговаривала ей Тётя Маша.
Только разве влюбленная молодость слушает мудрую старость? Потом поняла, что беременна. Сначала думала, простыла или отравилась. Слабость, тошнота накатывала. А потом, как обухом по голове, пришло осознание, что дитя в ней от шалопая и красавца Кольки. Грешным делом хотела извести, рано еще ей ребенком обзаводиться.
Вдруг подумала, что так даже лучше. Не одна жить будет. Мать ее вырастила, и она справится. От отца пользы тоже не шибко много было, только пил. А люди поговорят и успокоятся.
Весной полушубок сняла, тут и увидели все в деревне живот выпирающий. Головой качают, мол, лихая беда с девкой приключилась. Николай, конечно, зашел узнать, что делать она собирается.
— А что же еще? Рожать. Ты не переживай, сама подниму ребенка. Живи, как жил, — сказала и завозилась с ухватом у печи. Только красные всполохи огня на щеках да в глазах играют.
Залюбовался Колька, но ушел. Сама решила. Как с гуся вода. Наступило лето, понаехали девицы красавицы городские. Кольке не до Вари стало.
А она возится потихоньку в огороде, да тётя Маша приходит помочь полоть. Наклоняться с животом трудно. Воды с колодца по полведра таскает. Живот большой, бабы в деревне богатыря ей пророчат.
— Кого Бог даст, — отшучивалась Варя. В середине сентября проснулась утром от резкой боли, словно живот пополам резануло ножом. Но боль быстро утихла. Но потом снова вернулась. Побежала к Тёте Маше. Та сразу по испуганным глазам все поняла.
– Что, уже? Сиди, я сейчас.
– И выскочила из избы. Побежала к Николаю. У него грузовик у дома стоит. Дачники уже с машинами разъехались. А тот, как назло, накануне выпил крепко. Растолкала его тётя Маша. Колька очумело смотрит, не поймет, что стряслось, куда ехать надо. А когда понял, заорал: — Так десять километров до больницы! Пока за врачом, пока обратно, она родит уж. Сразу повезу! Собирай ее.
— Да как на грузовике? Растрясешь всю, родит по дороге, — запричитала женщина.
— Тогда с нами поедешь, на всякий случай, — сказал, как отрезал. Два километра по разбитой дороге ехал осторожно. Только одну канаву объедет, как сразу в другую попадает.
Тётя Маша в кузове на мешке сидит. Как до асфальта добрались, так быстрее поехали. Варя корчилась на соседнем сиденье, губу закусила, чтобы не стонать, да живот придерживала. Николай враз протрезвел.
Глянет мельком на девушку, а самого желваки ходуном ходят, да костяшки пальцев на руле белеют. О своём думает. Успели. Оставили Варю в больнице и назад поехали.
Тётя Маша всю дорогу Кольку ругала, зачем девке жизнь испортил. Одна, без родителей, сама еще ребенок, а он ей забот прибавил. Как она с ребенком одна будет?
Машина еще до деревни не успела доехать, а Варя уже родила здорового крепкого мальчика. На следующее утро принесли ей кормить его. Не знает, как взять на руки, как к груди приложить. Смотрит испуганными глазами на красное сморщенное личико сына. Закусила опять губу и делает, что ей велят.
А у самой сердце от радости трепещет. Разглядывает, дует на лобик, где тонкие волоски топорщатся, радуется, глупая.
— Приедут за тобой? — спросил строгий пожилой доктор перед выпиской. Варя плечами пожала, да головой помотала. «Вряд ли». Вздохнул доктор и ушел. Медсестра завернула ребенка в больничное одеяльце, до дома довезти. Наказала, чтобы вернула с оказией.
— Федор на больничной машине тебя довезет до деревни. Не автобусом же рейсовым тебе с грудничком ехать, — сердито сказала, осуждающе.
Поблагодарила Варя ее. Шла по коридору больницы, опустив голову, вся пунцовая от смущения. Едет Варя в машине, прижимает к груди сверток и волнуется, как теперь жить будут. Декретные маленькие, что кот наплакал. Жалко себя и ни в чем неповинного сына.
Посмотрела на сморщенное личико спящего малыша, и сердце нежностью затопило, отогнала от себя мысли тяжёлые. Вдруг машина остановилась. Варя встревожено поглядела на Федора, приземистого мужчину лет пятидесяти.
— Что?
— Дожди два дня лили. Вон, какие лужи, ни проехать, ни объехать. Застряну. Тут только на грузовике или тракторе можно. Извини. Недалеко, километра два осталось. Добежишь? – Кивнул он на дорогу, где как озеро без конца и края огромная лужа разлилась.
Ребенок спит на руках. Сидя и то устала держать. Одно слово — богатырь. А идти с ним по такой дороге как? Вылезла Варя осторожно, взяла поудобнее сверток, и пошла по краю огромной лужи. Ноги в грязи увязают по щиколотку, того и гляди поскользнется. Старые разношенные ботинки хлопают.
Знать бы, в сапогах резиновых поехала в больницу. Один ботинок увяз в грязи. Варя постояла, думая, что делать. Не вытащить с ребенком на руках.
Пошла дальше в одном ботинке. Когда к деревне подошла, темнеть начало, ноги уже не чувствовали ничего от холода. Сил не осталось удивиться, что свет в окнах горит.
Ступила на гладкие сухие половицы. Ноги замерзли, а сама потом обливается от напряжения. Дверь открыла в избу и замерла. У стены стоит кроватка детская, коляска, а в ней горой одежда на малыша сложена.
За столом Николай положил голову на руки, спит. То ли услышал что, то ли взгляд почувствовал, поднял голову. Варя раскрасневшаяся, растрепанная, с ребенком на руках еле стоит в дверях. Подол платья весь мокрый, а ноги по колена в грязи, что в сапогах.
Как увидел, что без одного ботинка, бросился к ней, взял ребенка и положил в кроватку. Сам к печке, доставать чугунок с горячей водой. Усадил, помог раздеться, ноги вымыть. Пока девушка переодевалась за печкой, на столе уже и картошка стоит вареная, кринка с молоком…
Тут ребенок заплакал. Кинулась Варя к нему, на руки взяла, села к столу, грудь достала, без стеснения кормить начала.
— Как назвала? – хриплым голосом спросил Николай.
— Серёжей. Ты не против? – Подняла она на него свои ясные глаза. В них столько тоски и любви, что защемило сердце Николая.
— Хорошее имя. Завтра пойдем, зарегистрируем пацана и распишемся сразу.
— Это не обязательно… — начала Варя, глядя, как малыш сосет грудь.
— У моего сына отец должен быть. Все, нагулялся. Какой муж из меня будет, не знаю, а сына не брошу. Варя кивнула, не поднимая головы.
Через два года родилась у них девочка. Назвали в честь матери Вари Надеждой. Неважно, какие ошибки ты сделаешь в самом начале жизни, главное, их всегда исправить можно…
В вымирающей улице, в единственной уцелевшей избе баба Нюра тоскливо глядела в окно. За стёклами – низкое пасмурное небо, а на противоположной стороне улицы, среди почерневших сорняков и кустарников, более полугода мрачно глядел построенный колхозом дом из силикатного кирпича.
Необжитая громадина, с тёмными окнами без занавесок, безлюдье, гнетущая тишина постоянно напоминали ей о беспросветном одиночестве, о том, что ни она, ни даже чудесная новая постройка никого не интересует. От неприятных навязчивых ощущений исстрадалась ее душа.
В один из таких дней баба Нюра услышала надсадный рёв мотора и поглядела в окно. Буксуя в раскисшем грунте немощеной дороги, к новому дому подъехал грузовик. В его кузове возвышались домашние вещи: холодильник, шкафы и прочее.
Через задний борт спрыгнул молодой высокий мужчина, подбежал к кабине и помог выйти женщине с маленькой девочкой на руках. Подкатила и колхозная легковая машина, из неё вылез завхоз, степенно взошёл на крыльцо, открыл дверь ключом. Молодые супруги взяли девочку за руки и осторожно повели в дом.
Увидев малышку, баба Нюра представила, как та уже вскоре придёт к ней в гости и у них завяжется дружба. От предчувствия перемен к лучшему она забыла про болезни и принялась наводить порядок в комнатушке: обмахнула веником паутину, сорвала с кровати покрывало и простыни, с окон – занавески, нагрела воды и все перестирала.
К вечеру развела мел и побелила громадную русскую печку с подтопком, потом хорошо промыла пол. На следующий день убрала мусор перед домом, купила краску и в яркий цвет выкрасила наличники окон.
Новоселы заходили к ней часто. Вместе с ними иногда появлялась и девочка. Как и предполагала старуха, Танечка вначале недоверчиво смотрела на неё, спрятавшись за мамину юбку.
Как-то утром, когда ещё не рассвело, соседка привела девочку к бабе Нюре и попросила: — Можно дня два оставлять у вас Танечку, пока я оформлю её в детский садик? Ей уже четыре годика, она самостоятельная и послушная. У меня с собой и обед для неё, и альбом для рисования, цветные карандаши. К вечеру, как только освобожусь, заберу.
Баба Нюра обрадовалась. Ей всегда хотелось быть рядом с ребёнком, а тут нежданно-негаданно сбывалась её мечта. Старуха, не выдавая радости, приветливо ответила: — Конечно, можно. У меня избушка маленькая, но тёплая и чистая. Девочке со мной будет хорошо.
Соседка ушла. Баба Нюра оглядела крошку: девочка была прелестная. Личико нежное, голубые глазёнки смотрели умненько и доверчиво. Шапочка с красными помпонами сбоку; голубое осеннее пальтишко, на груди которого вышит желтенький бегущий утёнок; на ножках – зелёные резиновые сапожки, всё в самый раз. И тут старуха испугалась: как общаться с Танечкой, чем её занять?
— Ой, девочка! Да что я с тобой делать буду? – воскликнула баба Нюра.
— Как что? Ты что, бабушка, жить не умеешь? Я тебя жить научу, — уверенно ответила Танечка.
– Начнём с утренней гимнастики. Помоги-ка, бабушка, мне раздеться и постели на пол палас. Танечка осталась в трусиках, а поскольку паласа не оказалось, на пол постелили ватное одеяло.
Малышка встала посреди него и начала командовать: — Бабушка, ты со мной вместе будешь делать зарядку, а то мне одной скучно. Руки вверх, в стороны, вниз! Руки вверх, в стороны, вниз! Теперь приседания: вот так, вот так, вот так. Я люблю кувырки. И ребёнок, смеясь от удовольствия, начал кувыркаться.
Баба Нюра, охая и тоже смеясь, неуклюже повторяла за девочкой движения, но, когда надо было переворачиваться через голову, присела на диван.
— Ты почему не делаешь зарядку? – возмутилась Танечка.
– Вставай! Папа говорит: «Надо уметь преодолевать усталость». Будем делать ласточку. Танечка встала на одну ножку, другую подняла высоко назад, наклонив туловище вперёд, ручонки развела в стороны. Старушка тоже наклонилась вперёд, но вот стоять на одной ноге ей не захотелось, и она растянулась на одеяле, притворно заплакала.
Танечке стало жалко бабушку. Она обняла нежными ручонками её морщинистую шею и успокаивала: — Не плачь, бабушка! Папа говорит: «Не сразу Москва строилась». Старайся, старайся! Будешь и ты настоящей спортсменкой!
После зарядки Танечка достала из сумки, оставленной матерью, цветные карандаши и альбом, вырвала из него один лист, отдала хозяйке: — Ты, бабушка, нарисуй меня, а я буду рисовать маму, папу и тебя.
И они усердно принялись рисовать. Когда рисование надоело , обе тепло оделись и пошли гулять на улицу. Старуха начала показывать Танечке своё хозяйство. Во дворе, на цепи в будке, жила маленькая кривоногая дворняжка Дамка.
Собачка залаяла на Танечку, но старуха прикрикнула на неё, а девочка дала Дамке конфету, и собака, съев конфету, завиляла хвостом, лизнула Танечку в руку.
Баба Нюра открыла дверь в сарай, где жила коза, и обрадовалась: рядом с белой рогатой козой стояли две маленькие мокрые козочки. Хозяйка схватила козочек и отнесла в избушку. Танечка росла в городе, никогда раньше не видела настоящих живых козочек, поэтому была в восторге от них.
— Пора кушать, — напомнила бабушка и вынула из сумки гостьи хлеб с маслом, в стеклянных банках молоко и манную кашу.
— Попробую, — неуверенно согласилась девочка. Бабушка вынула из печки горшок, достала из погреба соленья, налила в две тарелки щи, порезала тонкими ломтиками солёные огурцы, помидоры, сало, не забыла и хлеб.
Танечка с удовольствием похлебала щи, скушала половину огурчика, половину помидорчика, два ломтика сала и всё с хлебом.
Почуяв запах еды, с печки слез кот. Он, лентяй, целыми днями спал и просыпался только, чтобы поесть. Танечка отдала ему манную кашу и молоко. Пообедали, убрали за собой посуду, и баба Нюра спросила: — А что теперь будем делать?
— После обеда нас в садике укладывали спать. Хозяйка постелила ей на диване, но девочка попросила: — Я не хочу на диване, я хочу на большой кровати, с тобой.
Баба Нюра разобрала свою широкую постель, они разделись и легли. Бабушка от усталости мгновенно уснула, а Танечка не могла уснуть; ей даже стало немножко страшно в незнакомой обстановке от полумрака в углах маленькой комнатушки, и только когда кот забрался на постель, на одеяло, и улёгся на ноги девочке и сладко, громко замурлыкал, ей стало хорошо, и Танечка уснула.
Спали они долго и проснулись оттого, что козочки жалобно, призывно блеяли – захотели есть. Старуха сходила в сарай, подоила козу, принесла молоко. Танечка держала козочек, а бабушка поила их из бутылочки через соску.
— Ну, а теперь что полагается делать? – спросила баба Нюра.
— Теперь надо играть, — объяснила девочка.
— Будем играть в сказку, которую читала мне мама. Я с козочками буду козлятами, а ты – мамой-козой. Ты выйдешь, а я останусь в избушке. Ты постучишься в дверь, а я спрошу: «Кто там?» Ты ответишь: «Это я, мама-коза. Отопритеся, отворитеся, я вам молоко принесла». Я дверь и отопру.
Старуха согласилась, оделась тепло и вышла в сени. Танечка подбежала к двери, взялась за крючок, а крючок в петлю не лезет.
— Бабушка, я не могу дверь запереть! – закричала девочка.
Старушка снаружи нажала на дверь, девочка двумя ручонками уцепилась за кованый крючок, повисла на нём, и крючок туго вошёл в грубую петлю. Танечка поймала козочек, обняла их и стала ждать, когда постучат в дверь. Тук, тук, тук, – раздался стук в дверь.
— Кто там? – спросила девочка.
— Это я, мама-коза. Отопритеся, отворитеся, я молоко принесла, — ответила старуха через дверь.
— Ты правда не Серый Волк? – испуганно переспросила Танечка.
— Правда. Я мама-коза, а не Серый Волк. — Тогда я сейчас отопру, — сказала девочка, подбежала к двери, упёрлась в крючок, а крючок – ни с места.
— Бабушка, я не могу дверь отпереть! – закричала она. Старая слабая женщина изо всех силёнок снаружи нажала на дверь, но всё равно у Танечки не хватало сил откинуть крючок.
Баба Нюра не на шутку испугалась, а девочка – нисколечко. Она вспомнила: в сказке про трёх поросят волк хотел забраться в дом к поросятам через трубу, и закричала: — Бабушка, ты влети в трубу и вылезь через печку, а я заслонку открою!
— Я не умею влетать в трубу, — смеясь и плача, ответила старуха.
— Ну, тогда влети в форточку, — посоветовала девочка.
— И в форточку не умею влетать, — ответила с отчаянием баба Нюра.
– Вот в окно я, пожалуй, влезу. Подойди к окошку, отопри шпингалеты. Танечка открыла окно, и старуха влезла в него. Вскоре пришла Танечкина мама и поинтересовалась: — Как вела себя моя дочка? Не замучила?
– Пусть ко мне каждый день приходит, и ничего мне за это не нужно. Я ей буду рада. Когда Танечка пришла домой, то похвасталась: — Ой, мамочка, папочка! Баба Нюра совсем жить не умела, а я её научила.
