Серге́й Васи́льевич Макове́цкий — советский и российский актёр театра, кино и дубляжа. Народный артист Российской Федерации. Википедия Родился: 13 июня 1958 г. (63 года), Киев, СССР
Сегодня, 13 июня, народный артист России Сергей Маковецкий отмечает 63-й день рождения. Его герои такие разные, но они искренние, добрые, умные.
БЕДА РОССИИ В ТОМ, что у нас нет среднего уровня. Чуть что — гениально, звезда! А вот если бы существовал крепкий средний уровень, было бы легко понять, что выше этого уровня, а что ниже. Что действительно произведение искусства, а что — просто так.
Я ОТЛИЧНО дою коров. У нас в деревне была корова Музя, которая всегда ждала, когда я встану спину размять, чтобы задней ногой полное ведро молока выбить. Но это она не со зла — просто немного вредная была.
МЕНЯ НЕ ПРИНЯЛИ в пионеры, потому что в тот день мы с мамой поехали в деревню на Пасху. Директриса сказала: «Если вы уедете, мы не примем Сергея в пионеры», а мама сказала: «Ну и хорошо». А вот в комсомол меня заставили поступить. Я пришел, и меня спросили, что значит быть коммунистом. Я выдал цитату из Ленина, и был принят единогласно.
СЕЙЧАС МОЖНО БИТЬ СЕБЯ В ГРУДЬ и говорить, что был диссидентом. Но я диссидентом не был. Я читал Ленина и хорошо знал историю КПСС.
РАДОВАТЬСЯ ЗА ДРУГОГО — сложнее, чем его жалеть.
Я ПОНЯЛ, что стал взрослым человеком, только тогда, когда не стало мамы.
КОГДА МАМА ВПЕРВЫЕ пришла на мой «Старинный русский водевиль», она весь спектакль проплакала. Я говорю: «Мамочка, что же вы плакали? Это же водевиль». А она говорит: «Очень смешно было, вот я и плакала».
К МАМЕ надо обращаться на «вы».
ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД, когда мама еще была жива, мы поехали вместе в нашу деревню под Киевом. Подошла к нам моя старая подружка Тамара и говорит: «Шановний Сергей Васильевич, просим не отказать нам и выступить перед жителями». Я страшно растерялся, пришел в клуб, а там — вся деревня. Я рассказывал что-то, читал, пел, и все смеялись, аплодировали. А потом они говорили моей маме: «Уважил нас Сережка. Не побрезговал».
ХОТЕЛ БЫ Я СЕЙЧАС жить загородом? Я прекрасно себя чувствую в деревне. Но одно дело туризм, а другое — эмиграция.
ЖИЗНЬ СТАЛА очень быстрой, и люди стали очень громко разговаривать.
ЖИЗНЬ У МЕНЯ ТАКАЯ: приехал, поменял пиджак и снова уехал. И я так к этому привык, что, когда наступает время отпуска, даже не могу сообразить, чем себя занять.
ОДНАЖДЫ Я чуть было не купил мотороллер. Но меня дружок отговорил. Говорит: «Зачем он тебе нужен?» Я говорю: «Представь себе: кругом пробки, а я спокойно еду в театр». А он говорит: «Ага, а вся Москва кричит: посмотрите — вон Маковецкий в театр поехал».
ПОСЛЕДНИЙ РАЗ Я был в метро год назад. Я страшно торопился на спектакль, а в городе была сумасшедшая пробка. Я тогда подумал: «Хорошо было бы, если б в метро звучала легкая музыка». Просто в метро все слишком мрачно. Когда люди заходят в подземелье, у них и лица становятся подземельные.
НЕНАВИЖУ ОПАЗДЫВАТЬ. Заставлять людей тебя ждать — это глупость и неуважение. Прежде всего к самому себе.
НЕ ПОНИМАЮ, как молодой актер может выйти на сцену с брюшком.
КОГДА Я НА СЦЕНЕ, я вижу всю публику. В молодости я думал, что надо пытаться пробить всех, но теперь понимаю, это ошибка. Того, кому жена сказала «пошли в театр, все уплочено», никогда не пробить.
АКТЕР ВСЕГДА получает от спектакля больше, чем зрители.
КОГДА АКТЕР ГОВОРИТ, что устал от известности, — он врет. Как известность может досаждать?
МНЕ НЕ ВСЕ РАВНО КАК Я ОДЕТ. Но актерам гораздо проще, чем актрисам. Если у актера есть один хороший смокинг — у него все в порядке. А у актрис все платья — одноразовые. И чем платье более запоминающееся, тем сложнее надеть его второй раз.
БЫЛА У МЕНЯ ЛЮБИМАЯ ШАПКА — я ее называл «амнистия», потому что она была очень похожа на арестантскую. Очень я ее любил. Она приобретала на голове те формы, которые ей хотелось. Я снялся в ней в фильме Йоса Стеллинга «Душка». А после съемок ко мне подошла помощница Стеллинга и говорит: «Простите, Сережа, но Йос спрашивает, не отдадите ли вы эту шапку в его музей?» В общем, пришлось шапку отдать.
РУЧНАЯ РАБОТА не может стоить дешево.
ПОМЕНЯТЬ ЛАМПОЧКУ Я МОГУ. Я знаю, что такое физический труд.
Я УМЕЮ ГОТОВИТЬ вкусную шарлотку — в ней много яблок и мало теста. И курицу умею запекать: обмазываешь горчицей, кладешь на решетку, под решетку ставишь противень с крупно нарезанной картошкой — и в духовку. Отличное блюдо, если к вам пришли гости.
У АКТЕРОВ НЕ БЫВАЕТ ПЕНСИИ. Не представляю, чтобы я сидел на берегу Адриатического моря, грел ножки и смотрел на чаек.
НЕДАВНО МЕНЯ СНЯЛИ для одного журнала, и, видимо, чтобы сделать комплимент, убрали в Фотошопе все морщины. Лицо получилось натянутым, глаза узкие. Когда журнал вышел, друзья боялись мне звонить. Думали, что я сошел с ума и сделал пластическую операцию.
Я НЕ БОЮСЬ СТАРОСТИ. Ее незачем бояться. Нужно лишь понять, как ее встречать. Я ВСЕГДА давал списывать.
Маленькое существо сиротливо дрожало под холодным сентябрьским дождем. Тусклый мех стал мокрым и давно уже не согревал худенькое тельце.
Второй день моросил неприветливый дождь, не давая обсохнуть всему живому, не имеющему крыши над головой.
Еще несколько дней назад бездомный щенок ластился к прохожим, надеясь найти себе заботливого хозяина, но никто не хотел делиться с ним своим теплым домом и едой.
А когда зарядил осенний дождь, прохожие совсем перестали обращать внимания на беспородного щенка, сидящего недалеко от помойных баков.
Долгое время у заморыша был почти настоящий дом – большая коробка из-под стиральной машины. Но, несколько дней назад темноволосый мужчина в оранжевой куртке вытряхнул чумазое «недоразумение» из его единственного жилья, и отнес коробку к мусорной машине.
Щенок грустно посмотрел вслед уходящему грузовику и обиженно гавкнул на своего обидчика. Небольшое углубление в кирпичной стене за мусорными баками стало его новым жильем.
Совсем недавно у заморыша был друг – девочка, похожая на ангела. Розовая панамка прикрывала золотистые кудряшки, а маленькие ножки украшали розовые сандалики.
Каждое утро девочка выходила из подъезда многоэтажного дома вместе с молодой, светловолосой женщиной. Маленькая розовая фея останавливалась у коробки и доставала приготовленную для щенка еду: колбаску, сыр или пирожок.
Мама девочки стояла рядом и улыбалась, наблюдая за дочерью и ее четвероногим другом. Во дворе их ожидал серебристый автомобиль, он нетерпеливо мигал фарами, требуя поторопиться.
Через несколько минут женщина брала девочку за руку, и они шли к серебристой машине. В первые дни знакомства щенок бежал за девочкой, радостно виляя хвостиком, но дверь автомобиля закрывалась перед его носом, и он грустно возвращался в свой домик.
Щенок не знал, что хмурый, темноволосый мужчина — отец девочки, сидящий за рулем автомобиля, не разрешает дочери взять нового друга с собой. Однажды он вывел девочку из подъезда и, крепко держа ее за руку, сразу повел к автомобилю.
Маленькая фея начала хныкать и тянуть отца к коробке, где жил ее четвероногий друг, но мужчина недовольно прикрикнул на дочку и не остановился.
Заморыш увидел в окошке серебристого автомобиля заплаканное личико и побежал за машиной, виляя хвостом.
Девочка стучала ладошкой в окно и что-то кричала собачке, но автомобиль, вывернув на широкий проспект, быстро скрылся в потоке автомобилей, спешащих занять свои места у высотных офисных зданий, магазинов, банков, и других очень важных учреждений.
Вскоре, после этого случая все изменилось. Щенок каждое утро с надеждой смотрел на дверь знакомого подъезда, но ни девочка, ни ее мама больше не появлялись.
Лето быстро закончилось. Заморыш начал голодать. Редко, кто из прохожих давал ему еду. Шансов найти хозяина и теплое жилье у щенка почти не осталось.
Но вот однажды вечером, напротив бездомной дворняжки остановился мужчина. Черты его лица показались ей знакомыми. Похоже, что он жил в этом дворе, но почему-то выглядел сейчас по-другому.
Спутанные темные волосы, круги под глазами, небритый подбородок делали его лицо уставшим и постаревшим. Одежда на нем была мятая, ботинки такие грязные, что казалось их не чистили несколько недель.
Собака не завиляла хвостиком, и не обрадовалась его появлению: для нее он был незнакомцем, от которого ничего хорошего она не ждала.
Когда мужчина сделал шаг вперед и наклонился к испуганной дворняжке, она, жалобно заскулив, попятилась назад. Почувствовав большие теплые руки на своем животе, она начала извиваться, пытаясь освободиться, но быстро затихла под пристальным взглядом серых глаз.
Глубоко вздохнув, мужчина понес собачку к подъезду многоэтажного дома. Перед дверью своей квартиры мужчина опустил заморыша на бетонный пол и достал связку ключей.
Дверь открылась и незнакомые запахи насторожили щенка: это был новый, неведомый для нее мир. Собака замерла и опасливо потянула носом.
Мужчина сочувственно усмехнулся, глядя на поджатый хвост нового жильца, и легонько подтолкнул заморыша через порог. Собака выпрямилась и, наконец, сделала несколько шагов в уютный и теплый дом.
Мужчина дал собаке короткое и веселое имя «Пулька». Сытая и тщательно «постиранная» детским шампунем, она пулей носилась по квартире, сшибая углы и переворачивая все, что могла перевернуть на своем пути.
В доме было много интересных вещей, но самые занимательные жили в детской комнате: кукла, клоун, розовый слоник, серая обезьянка. Все они уже много дней неподвижно сидели на своих местах.
Большой белый медведь с розовым бантом на шее удобно устроился на тумбочке около детской кроватки. На противоположной стене висели детские рисунки, на которых цветными карандашами была нарисована собачка с веселым хвостиком, похожим на колечко.
Пульке нравилась эта комната, нравился этот сладковатый запах, напоминающий о маленькой девочке с белокурыми кудряшками. Еще недавно в этой комнате жил ребенок. Но почему он здесь больше не живет? И почему теперь никто не играет с этими игрушками?
Мужчина относился к Пульке хорошо. Приходя вечером домой, он первым делом выводил Пульку на прогулку, потом готовил нехитрую, но вкусную еду и кормил собаку. После ужина он садился в мягкое кресло и включал телевизор.
Его облик заметно изменился, теперь его одежда была чистой, а волосы на голове коротко острижены. Когда по телевизору показывали маленьких детей и комнату наполнял детский смех мужчина заметно мрачнел, взгляд его становился неподвижным.
Пулька тыкалась носом в его ладонь, виляла хвостиком, но хозяин ничего не замечал, и глубоко погружался в свои невеселые мысли. Памятью он возвращался туда, где ему было когда-то хорошо.
Однажды мужчина пришел чуть позже обычного. Он прошел в гостиную и тяжело опустился в кресло. Пулька подошла ближе и почувствовала знакомый неприятный запах.
Такой же был у бродяги, который по утрам рылся в мусорных баках. И еще такой же запах был у одного мужчины, шатающегося в выходные дни по двору. Пулька боялась его. Он часто громко ругался, кому-то угрожая.
Когда пьяный задира замечал бездомную дворняшку, то всегда старался пнуть ее ногой или ударить палкой.
Со временем Пулька научилась не попадаться этому мучителю на глаза. Хозяин долго сидел неподвижно, спрятав усталое лицо в ладонях.
Пулька поставила передние лапы на его колени, и тихо гавкнула, напоминая о себе. Мужчина вытер мокрые щеки, и погладил собаку по спине.
Пулька сразу повеселела, завиляла хвостиком. Около кресла на низком столике стояла цветная фотография в черной траурной рамке.
На ней молодая женщина обнимала светловолосую девочку в розовой панамке, обе радостно улыбались. Пулька подошла ближе, понюхала фотографию, наклонила голову влево, потом вправо.
Только теперь все встало на свои места. Светлая комната с розовыми обоями, маленькая кроватка у стены, и большой белый медведь с бантом на шее пахнут также, как самая лучшая девочка на свете. Это был ее запах!
Пулька побежала в детскую комнату. Осторожно прикусив зубами пушистую лапу медведя, она поволокла его в гостиную. Медведь был не тяжелым, но большим. Его лапы цеплялись за предметы и тормозили движение, но Пулька упрямо тащила медведя за собой.
Мужчина почувствовал легкое прикосновение чего-то мягкого к своей ноге и открыл глаза. У его ног сидел белый медведь, а рядом с ним, виляя хвостом, примостилась Пулька. Она радостно гавкнула и ткнулась носом в его руку.
Мужчина прерывисто вздохнул, и посадил своего заботливого друга себе на колени. Пулька поставила передние лапы ему на грудь, и заботливо облизала влажные глаза хозяина. Щекой ощутив тепло преданного четвероногого существа, мужчина почувствовал глубокую уверенность в том, что теперь он не один.
Маленькая добрая девочка очень хотела, чтобы эта собачка жила у них дома, и отец выполнил ее просьбу. С этого дня между мужчиной и собакой возникла крепкая дружба.
Пулька приносила своему хозяину тапочки, передними лапами отрывала межкомнатные двери, громко лаяла, когда кто-то звонил в дверь.
Выходя из магазина, она гордо шла впереди хозяина, обнюхивая подозрительные предметы, и решительно гавкая на всех, кто преграждал им путь.
Какое оно простое, собачье счастье: теплый дом, мягкий коврик, сытная еда, ласковые руки хозяина. Но разве этого мало?
Пулька была уверена, что теперь все плохое в ее жизни позади, и обитатели двора будут уважительно относиться к ней. Теперь она не бездомное и бесправное существо, теперь она друг человека!
— Мама, да что Вы? Не плачьте, всё будет хорошо, — приговаривал высокий седовласый мужчина, сам то и дело сглатывая тугой ком, словно застрявший в горле, и обнимая хрупкую, сухонькую старушку, которая беспрестанно вытирала какой-то скомканной тряпицей бегущие по щекам слёзы…
Эта трогательная сцена разыгралась на вокзале маленького городка, где бабушка Тамара жила последние полтора года…
Вокзальное начальство, несмотря на запрет пускать на ночлег различный, не отличавшийся благонадёжностью люд, закрывало глаза на постоянное присутствие её на самой дальней скамейке рядом с кадкой, в которой рос раскидистый гибискус…
Ведь история этой пожилой женщины в городке была хорошо известна и вызывала сочувствие у земляков.
А началось всё летом далёкого 1952 года, когда двадцатилетняя Томочка, красавица и хохотунья, готовилась к собственной свадьбе. Её серьёзный и немногословный жених Витя, шофёр местной машинно-тракторной станции, был старше на три года и уже отслужил в армии.
Перед невестой он робел, считая себя неровней Тамаре. В то время немногие жители их районного центра могли похвастаться наличием диплома о высшем образовании, а Витина избранница училась заочно в самой столице. Да ещё и будущая её профессия — химик — была пугающе непонятной и ещё больше заставляла уважать эту хрупкую девушку.
Жизнь виделась молодым счастливой и безоблачной. И только одно обстоятельство несколько омрачало предстоящую семейную идиллию: будущая свекровка, мать Вити, от невестки была не в восторге и отношения своего ни перед сыном, ни перед самой Томочкой не скрывала.
Сложно сказать, чем заслужила девушка такую немилость. Скорее всего, это была банальная материнская ревность. Впрочем, враждебное к себе отношение пожилой женщины счастливая невеста всерьёз не воспринимала, радовалась скорому замужеству, юности, своему счастью и просто каждому новому дню, жадно торопясь жить.
Да только не суждено было сбыться планам Томочки… Как-то в конце июля, засидевшись допоздна в гостях у подружки, возвращалась она домой. Ни о чём плохом девушка не думала — бояться в этом маленьком, знакомом с детства городке было некого.
Поэтому когда около зарослей кустарника рядом с заброшенным храмом грубые мужские руки неожиданно схватили её, она в первые секунды посчитала это чьей-то глупой шуткой.
Но быстро поняла, что розыгрышем здесь и не пахнет. Она отбивалась, насколько хватало сил, царапалась, кусалась, пыталась кричать, но дурно пахнущая ладонь до боли зажимала ей рот, не давая произнести и звука…
После случившегося Томочка закрылась дома. Синяки и ссадины быстро зажили, а вот душевная травма была куда глубже. Произошедшее быстро стало самой обсуждаемой среди местных кумушек новостью.
Нет, ворота дома, где жили Томочка с матерью, дёгтем никто не мазал, но косые взгляды, перешёптывания и даже откровенные плевки сопровождали родительницу девушки, тётку Клаву, стоило той только выйти на улицу. Потом и сама Тамара испытала на себе высокомерное осуждение земляков, когда — хочешь-не хочешь — пришлось ей выйти на работу.
Насильника нашли быстро. Им оказался Колька-Головорез, как звали в округе опустившегося бывшего зэка, не так давно освободившегося из мест заключения, где он отбывал срок за поножовщину в пьяной драке.
Отсидка не пошла ему на пользу: уже на свободе Колька был пару раз бит мужиками за мелкие кражи, которые позволял себе время от времени. Семьи у него не было, а плоть, видимо, требовала своего. В тот роковой вечер, выпив для храбрости, он и напал на девушку…
Вокруг Тамары словно образовалась полоса отчуждения. Порою она по несколько дней кряду не произносила вне стен дома ни слова. А вернувшись с работы, падала на кровать и замирала, изредка содрогаясь от беззвучных рыданий.
О свадьбе уже речи не шло. Бывший жених не счёл нужным даже поговорить с Томой, и это угнетало её сильнее остального. Глядя на мучения дочери, страдала и мать.
Как-то раз, набравшись храбрости, пошла она в дом несостоявшихся сватов, чтобы поговорить с Витей. В калитке столкнулась с Андриановной, матерью парня.
— Пошто, сватьюшка, дочку мою обижаете? Али виновата она в чём, что Витя твой теперь к нам и носа не кажет? — спросила Клавдия.
— А нам того не ведомо, виновата али нет, — по-базарному, с вызовом и нагловатым пренебрежением ответила Андриановна.
— Сын-от у меня, чай, не с дороги подобранный, чтобы на порченной девке жениться. Так что ступай себе с миром. Да и сватьей меня забудь звать. А Тамарке скажи: не про неё Витенька, другую невесту я ему сыскала.
Говорить дочери о своём визите Клавдия не собиралась, да та и без слов всё поняла…
Через пару дней, проснувшись вдруг среди ночи, словно кто в бок толкнул, услышала женщина скрип половиц в коридоре. Поднялась, вышла в сени и увидела Тамару, пытавшуюся приладить на крюк верёвку…
После того случая Тамара отгородилась стеной глухого отчуждения и от матери. Она жила, словно делая кому-то одолжение. Девичья красота как-то поблекла, увяла, и только ставшие ещё больше глаза, обрамлённые тёмными кругами, горели на лице, выражая потаённые мысли…
К середине осени Клавдия заметила, что дочь, прежде похудевшая и осунувшаяся, стала поправляться. Пристальнее наблюдая за Тамарой, она с ужасом поняла, что девушка беременна. Осознание этого факта привело ту в ярость…
В больнице, куда обратилась Тома, помочь отказались: аборты тогда были запрещены, да и срок уже получался немалый. Девушка бросилась к бабке Авдотье, которая слыла в округе знахаркой. Та дала каких-то травок, водички в пузырьке, однако процедуры эти нисколько не помогли. Тамара буквально выла от бессилия…
-Доченька, Христом-Богом молю тебя, оставь ребёночка, дитё-то безвинное, не губи, — на коленях умоляла Клавдия дочь.
— Ненавижу! — кричала та в ответ. — Ненавижу тебя и ублюдка этого! Зачем ты не дала мне повеситься? Куда я теперь с приплодом от насильника, сгинуть только…
Пересуды, примолкнувшие было со временем, с новой силой вспыхнули в городке. На Тамару, которая ходила с выпирающим животом, показывали пальцем, ухмылялись, посмеивались.
В начале апреля она родила тщедушного мальчонку. Акушерка сказала: не жилец. Однако дни шли, а ребёнок жил. Молодая мать решила отказаться от ненавистного сына.
И снова Клавдия опустилась перед дочерью на колени, умоляя: — Не бери греха на душу, выращу внучка. Думаешь, коли откажешься от него, люди болтать меньше станут? Нет, доченька, еще больше заклеймят тебя позором…
Выйдя из больницы, Тамара не оттаяла. К сыну не подходила, все заботы и хлопоты о нём легли на плечи Клавдии, которая была рада внуку, тетёшкалась с ним, баловала, что вызывало у дочери только раздражение.
Шли годы. Жизнь маленькой семьи потихоньку наладилась. Позор Тамары в городке подзабылся, она по-прежнему работала, только вот об учёбе больше не помышляла.
Лёнька, как назвала внука Клавдия — в честь своего погибшего мужа (даже отчество дала внуку мужнино — Иванович), рос шустрым мальчишкой, внешне был похож на Тамару, а вот характером — весь в бабку: такой же мягкий, ласковый, отзывчивый.
Да только все эти качества не трогали его мать. Ни одного доброго слова ни разу не сказала она ему, не приласкала, не потрепала по вихрастой голове.
А тот словно старался угодить родительнице: рано научился читать, как пошёл в школу — в учёбе был первым, по дому во всём помогал.
Но все его старания оставались незамеченными. Совсем худо стало мальчику, когда в одночасье померла Клавдия. Теперь не осталось никого, кто любил бы этого человечка…
Когда Лёньке исполнилось девять лет, Тамаре наконец-то повезло: встретила она своё женское счастье. На красивую молодую женщину обратил внимание приезжий начальник, который заменил прежнего на молокозаводе, где работала Тома.
Мужчина был со всех сторон завидным женихом: солидный, вдовый, бездетный, перспективный. Да и человеком он был неплохим. Расписались, жили сначала в старом доме Клавдии, потом молодым дали квартиру.
И уже в новой квартире Тамара второй раз стала матерью. На доченьку, которая родилась у неё, буквально обрушилась вся неизрасходованная до того времени материнская любовь. И имя она выбрала для девочки непростое — Инесса.
А вот Лёньке стало совсем неуютно. Его Тамара откровенно ненавидела. Отчим же, знавший историю появления на свет пасынка, относился к тому без враждебности, но подчёркнуто равнодушно.
Кое-как дождавшись своего пятнадцатилетия, парень сбежал из родного города в Мурманск, подался в мореходку.
После его отъезда Тамара просто расцвела. Ничто уже не напоминало ей о пережитом позоре. Она наконец-то была по-настоящему счастлива. Так прошло несколько лет.
У Тамары подрастала дочь — красавица, избалованная и залюбленная матерью. Городок к тому времени разросся, частные домишки потихоньку вытеснялись новостройками.
В одной из таких новостроек мужу Томы, работавшему в то время уже в райкоме партии, дали благоустроенную квартиру. Инесса ходила в школу. Особыми талантами или прилежанием она не блистала, но училась вполне сносно, учителя на неё не жаловались.
А вот одноклассники недолюбливали заносчивую девочку, всегда одетую лучше других и любящую это подчеркнуть. После школы девушка поступила в столичный вуз, но уже через год выскочила замуж за военного и уехала с ним к месту службы…
Тамара была несказанно рада счастью дочери. Ежемесячно она, урезая себя во всём, переводила молодым солидную сумму денег — чтобы они ни в чём не нуждались. Супруг, по натуре не жадный человек, всё же иногда ворчал, упрекая жену в излишней любви к дочке.
Но Тамара лишь отшучивалась, говоря, что это она себе на старость откладывает: мол, придёт время, всё сторицей вернётся…
В разгар перестройки Тамара вышла на пенсию. Муж её еще работал — по-прежнему по партийной линии. Ему совсем не нравились те изменения, которые происходили в стране. А в августе 1991-го, во время путча, у него случился инфаркт. Тамара, как за ребёнком, ухаживала за ним, но спустя несколько месяцев супруг скончался…
Дочь с зятем на похороны приехать не смогли… Они приехали только через год, уже насовсем. Инесса, привыкшая к обеспеченной жизни, не могла смириться с безденежьем, с неустроенностью, с проблемами.
Мать, как могла, старалась помочь своей ненаглядной девочке. Она садила большой огород рядом с родительским домом, который за долгие годы невостребованности осел и покосился. Всё золото, которое за время совместной жизни было подарено ей мужем, она переносила в скупку.
Но Инесса всё равно была недовольна. Она подбила мужа заняться бизнесом, потребовались деньги на раскрутку. У Тамары были кое-какие сбережения — всё пошло дочери.
Зять оказался человеком предприимчивым, и вскоре его дело стало приносить неплохой доход. В квартире сделали ремонт, купили машину, потом вторую. Казалось бы, живи да радуйся…
Но Тамара все больше понимала, что в семье дочери она чужая. Инесса уговорила мать переписать на неё квартиру, чтобы, в случае чего, мол, не таскаться по нотариусам. Как только со всеми формальностями было покончено, Тамаре предложили… уйти.
— Куда же я пойду, доченька? — сквозь слёзы спросила она. — Материн дом-то совсем развалился… Но уйти пришлось. Образ жизни жены успешного бизнесмена не подразумевал присутствия рядом с Инессой престарелой, больной матери…
Так под старость лет оказалась Тамара в полуразвалившемся доме, с копеечной пенсией, без какой-либо помощи…
Промучавшись зимы три, поняла она, что здесь жить невозможно. А когда весной вместе с талым снегом сползла и крыша, Тамара перебралась на вокзал…
…Лёнька, точнее, Леонид Иванович, отставной офицер морского флота, сам уже трижды отец и дважды дед, о судьбе матери узнал из переписки с одноклассником, которого отыскал в социальной сети.
Не раздумывая ни минуты, он по-военному чётко скомандовал жене: едем к маме. Собрались за считанные часы. И уже спустя сутки с небольшим они сходили на перрон города, бывшего для Леонида родным…
Он напряжённо, с плохо скрываемым волнением, вглядывался в окна вокзала, стараясь увидеть там не забывшийся со временем силуэт…
Встреча была настолько неожиданной для Тамары, что она долго не могла взять в толк, чего от неё хочет этот статный мужчина…
А поняв — расплакалась. …Уезжали все вместе на следующий день. Леонид намеревался было уехать на первом же поезде, идущем в обратном направлении, но Тамара попросила отсрочки.
Переночевав в гостинице, утром она впервые в жизни пошла в храм — в тот самый, рядом с которым и началась вся эта история.
Чтобы попросить у Господа прощения за всё, что она сделала, и за всё, чего не сделала для сына. И поставить свечку за свою непутёвую дочь…
А ещё пообещала она, что каждый день будет вставать перед сыном на колени, просить прощения уже у него, чтобы, когда придёт время, уйти из этой жизни спокойно…
Ты меня о возрасте не спрашивай, Не совпал он с состоянием души. Комплиментами меня не приукрашивай, Подводить итоги не спеши. Я ещё не все рассветы встретила И не все закаты обрела, Я на главные вопросы не ответила — Как жила и счастлива ль была? Ты меня о возрасте не спрашивай… В прошлом все свои оставив миражи, Оттолкнулась я от берега вчерашнего, Чтобы в вихре вальса закружить. Я ещё в мечтах летаю к звёздам, Верую я в искренность друзей, И надеюсь, что совсем не поздно Мне любви довериться твоей.
