Леонардо да Винчи, Мона Лиза (Джоконда), 1503—1519 гг
Как «Джоконда» стала супер-звездой: Секреты популярности самой известной в мире картины
Вокруг этой картины бушуют споры и раскрываются страшные тайны. Несколько миллионов людей ежегодно посещают ее, и руководство Лувра вынуждено было выделить ей большой зал и поместить за пуленепробиваемое стекло.
Искусствоведы изучили каждую трещинку на ее поверхности, но так и не смогли объяснить одного – чем это произведение так привлекает людей. Половина человечества восхищается ее невероятным очарованием, но вторая половина уверена в том, что эта женщина просто некрасива.
«Мона Лиза» Леонардо да Винчи официально признана самым узнаваемым предметом искусства в мире. Ажиотаж, создаваемый вокруг нее, начинает носить характер истерии. Репродукции портрета и его реплики можно встретить на любых предметах – от тетрадок до чашек и кроссовок. Вместе с тем многие считают эту шумиху неоправданной.
Феномен искусства заключается, конечно, в личностном восприятии каждого шедевра. В этом его сила, но отсутствие точных параметров оценки иногда подводит человека. Мы порой склонны полагаться на мнение других и «покупаться» на рекламу, поэтому в случае Джоконды, вероятно, можно говорить о лавинообразной популярности, которая поддерживает и развивает сама себя.
Некоторые историки искусства считают, что успех этому произведению частично был создан благодаря ее таинственной судьбе.
Идентификация модели
«Взялся Леонардо выполнить для Франческо дель Джокондо портрет моны Лизы, жены его, и, потрудившись над ним четыре года, оставил его недовершенным. Это произведение находится ныне у французского короля в Фонтенбло. Это изображение всякому, кто хотел бы видеть, до какой степени искусство может подражать природе, даёт возможность постичь это наилегчайшим образом, ибо в нём воспроизведены все мельчайшие подробности, какие только может передать тонкость живописи.» (Джорджо Вазари, автор биографий итальянских художников)
Несмотря на это заявление современника, сегодня существуют около десяти альтернативных версий о том, кто же изображен на портрете. Самыми оригинальными можно считать «мужские» варианты – мол, на картине изображен любимый ученик мастера Салаи, либо вообще сам Леонардо, и теорию о том, что художник написал ретроспективный портрет своей матери Катерины (это предположил, между прочим, Фрейд).
Есть еще философско-обобщенная версия, что Джоконда – просто портрет идеальной женщины. Ведь художник, возможно, не закончил портрет во Флоренции и завершил его уже незадолго перед смертью во Франции.
Хотя доказать этот факт тоже никто не может – в истории самой знаменитой картины больше вопросов, чем ответов. Секрет улыбки Неуловимая улыбка женщины на картине считается ее главной загадкой. Однако здесь мы возвращаемся к вопросу о личностном восприятии искусства.
Дело в том, что об этой главной детали портрета заговорили гораздо позднее. Известен даже автор этой идеи, которую сегодня можно назвать уже штампом. Писатель-романтик Теофиль Готье в 1855 году написал следующие строки: «Джоконда! Это слово немедленно вызывает в памяти сфинкса красоты, который так загадочно улыбается с картины Леонардо… Опасно попасть под обаяние этого призрака…
Её улыбка обещает неизвестные наслаждения, она так божественно иронична… Если бы Дон Жуан встретил Джоконду, он бы узнал в ней все три тысячи женщин из своего списка…» Похоже, именно эти яркие и образные строки заложили камень в основание безумной популярности картины.
Русский искусствовед Григорий Козлов, исследовавший путь «Джоконды» к славе, высказался об этом вполне однозначно: «Готье сделал главное — он придумал загадочную улыбку Джоконды. До него никто не видел в ней никакой тайны.
Вазари, например, называл улыбку Моны Лизы всего лишь „приятной". Готье представил улыбку Джоконды как главное оружие женщины-вамп, в которую опасно влюбляться, но не влюбиться нельзя.» Были среди знаменитых мыслителей и ярые противники этого шедевра.
Федор Лосев, например, называл выражение лица Моны Лизы «бесовской улыбочкой»: «Ведь стоит только всмотреться в глаза Джоконды, как можно без труда заметить, что она, собственно говоря, совсем не улыбается. Это не улыбка, но хищная физиономия с холодными глазами и отчётливым знанием беспомощности той жертвы, которой Джоконда хочет овладеть и в которой, кроме слабости, она рассчитывает ещё на бессилие перед овладевшим ею скверным чувством.»
Вот такие противоречивые мнения может вызвать одно и то же произведение искусства. Как стать звездой Если анализировать популярность картины, то можно действительно прийти к выводу, что во многом она была создана благодаря атмосфере загадочности и некоторым моментам в ее судьбе.
Так, историки сошлись во мнении, что сразу после создания современники оценили «Джоконду» достаточно высоко, но мировым шедевром она в те времена не считалась.
Через несколько десятилетий после смерти Леонардо да Винчи о ней вообще мало вспоминали вплоть до середины XIX века, когда она неожиданно приобрела популярность среди художников-символистов.
Они первыми начали говорить о Джоконде, как об идеале женской загадочности.
Следующий взлет известности был связан с похищением картины в начале XX века. Портрет исчез, затем через несколько лет благополучно вернулся, и все это время, разумеется, новости о картине Леонардо да Винчи не сходили с первых полос газет.
Сразу после этого потрет полюбился художникам-авангардистам, они стали использовать его в своих произведениях. Ну, и последним шагом к вершине популярности, по мнению исследователей, стал «визит» Джоконды в США.
Де Голль в 1962 году решил отправить картину за океан в качестве «дипломата». Данный шаг вполне себя оправдал. Жаклин Кеннеди, которая лично присматривала за шедевром во время этой поездки, добавила газетчикам тем: СМИ сравнивали обеих дам — Джоконду и Жаклин, называя вторую современной Моной Лизой.
Так картина покорила Новый свет, а там идеи, как известно, один раз прижившись, «обсасываются» до конца. В век глобализации, когда человечество стало свободно передавать и тиражировать информацию, именно Джоконда оказалась на гребне этой цифровой волны.
Графические попытки доказать теорию о том, что Джоконда – автопортрет Леонардо да Винчи«Студия Леонардо да Винчи»: Джоконду развлекают музыкантыФрагменты картин Леонардо да Винчи с подобными загадочными улыбками («Иоанн Креститель» и «Святая Анна с Мадонной и младенцем Христом»)Фрагменты картин Леонардо да Винчи с подобными загадочными улыбками («Иоанн Креститель» и «Святая Анна с Мадонной и младенцем Христом»)Казимир Малевич, «Композиция с Моной Лизой»
Гео́ргий Тимофе́евич Берегово́й — лётчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза, заслуженный лётчик-испытатель СССР, генерал-лейтенант авиации, кандидат психологических наук, Лётчик-космонавт СССР № 12. Лауреат Государственной премии СССР. Википедия Родился: 15 апреля 1921 г., Фёдоровка, Украинская Советская Социалистическая Республика Умер: 30 июня 1995 г. (74 года), Москва, Россия
15 апреля – 100 лет со дня рождения Георгия Тимофеевича Берегового – единственного из космонавтов, который первое звание Героя Советского Союза получил за подвиги во время Великой Отечественной войны (в 1944 году).
Летчик Береговой совершил на Ил-2 186 боевых вылетов на штурмовку позиций врага, три раза горел, трижды был сбит, но каждый раз возвращался в строй.
После войны много лет испытывал боевые самолеты, заслуженный летчик-испытатель СССР.
Полет в космос совершил в 47 лет на «Союзе-3» — первом пилотируемом аппарате этой серии после гибели на «Союзе-1» Владимира Комарова.
Они выделялись в толпе. Держались стайкой, с любопытством озирались вокруг, изучали схему метро. На них наталкивались вечно спешащие пассажиры. В ответ на недовольные замечания, еще теснее становились друг к другу.
Рядом с ними, как две наседки, хлопотали женщины – молодая и пожилая. Нетрудно было догадаться, что эта группа детей приехала из провинции посмотреть Москву.
— Вы нам не подскажете, как до Малого театра доехать? – обратилась ко мне пожилая женщина. Я объяснила, а потом спросила, откуда они приехали – меня привлёк их говор.
— Из Ставропольского края, с-под Минвод.
— О! Не близко! И как вам Москва?
— Здорово! – почти хором ответили ребята. Почувствовав, что я не спешу, они обрадовались возможности расспросить местного человека, где находится то и это и как лучше туда проехать. Я, по учительской привычке, наблюдала детей.
Девчонки и мальчишки – подростки, всего человек десять, одеты просто, ведут себя скромно, с достоинством. Мордашки у всех симпатичные и какие-то одухотворённые. — Славные у вас детки, — отметила я.
— Детдомовские, — вздохнув, пояснила пожилая женщина У меня ёкнуло сердце. На ловца и зверь бежит. Я как раз в то время занималась проблемами детей-сирот.
— Вот вам моя визитка. Здесь адрес и телефон нашего офиса. Если возникнут проблемы, обращайтесь, а будет время – заходите в гости. Все обрадовались.
— У нас есть проблема. Во Дворце съездов идёт грандиозное детское шоу. Вот бы нам туда попасть! Глаза детей засветились надеждой.
Пожилая дама оказалась словоохотливой и рассказала о том, что она, бывшая актриса, на общественных началах создала театральную студию для детей-сирот и уже много лет занимается с ними.
Вот эти дети – самые талантливые – победители конкурса, награждены поездкой в Москву. Они очень хотят увидеть настоящий театр и послушать «живую» классическую музыку.
Мне не составило большого труда договориться с администрацией Дворца съездов и консерватории о бесплатном посещении концертов сиротами из провинции.
Перед отъездом подвижница-актриса позвонила мне и выразила благодарность за «то удовольствие и счастье, которое испытали они все, приобщившись к высокому искусству».
Я порадовалась за них. Прошло полгода. Этот эпизод канул среди тысячи других больших и малых дел. Однажды на пороге нашего офиса появилась женщина, по виду явно приезжая. Она спросила:
— А кто тут будет Любовь Петровна?
— Слушаю Вас, — отозвалась я.
— Это велено передать Вам, — она протягивала мне пакет.
— Кем велено? Что передать?
— Дети попросили. Как узнали, что я в Москву по своим делам еду, так и сказали: передайте от нас гостинец. Я не знаю, что тут.
Толком ещё ничего не понимая, я достала из пакета свёрток, на котором детским аккуратным почерком было написано: «Любовь Петровне – лично».
Женщина очень торопилась и, извинившись, ушла. Я развернула свёрток. В нём оказались две бутылки минеральной воды и килограмм кукурузных палочек, уже изрядно помятых.
Глядя на этот гостинец, вспомнила сирот в метро, любителей театра. Это, конечно, они! Милые вы мои! Сколько же времени вы копили деньги, чтобы купить это лакомство?!
Дети – чисты душой и дарят только то, что, по их мнению, лучшее. Сами – не съели, решили меня порадовать, отблагодарить…
Сама не ожидая этого, — расплакалась над детским гостинцем. Еле успокоившись, поставила подарок на подоконник.
Всякий раз, когда взгляд нечаянно падал на кукурузные палочки, на глаза снова и снова наворачивались слёзы.
И вспомнился мне другой детский подарок, который потряс меня так же сильно. Я тогда первый год работала в школе. Один мальчик из бедной семьи преподнес мне к 8-му Марта… триста граммов пряников.
Он протягивал их мне на ладошках, как драгоценность:
— Поздравляю Вас… Мне стало жалко ребенка – он сам их вволю никогда не ел.
— Спасибо, детка! Лучше покушай сам!
— Так Вы не возьмёте? – в глазах ребёнка заблестели слёзы. Я поняла: нельзя не взять!
— Спасибо, Серёжа! Вот какой сладкий подарок ты мне приготовил! Мальчик, довольно улыбаясь, смотрел на одноклассников. Тогда – я не плакала, но есть эти пряники не могла.
Целая жизнь прошла, много мне чего дарили, всего не упомнишь, а вот эти триста граммов пряников и кукурузные палочки я никогда не забуду…
«Везучая» — потрясающий рассказ Александра Закгейма с просто ошеломляющей концовкой
Дверь общего вагона остановилась прямо перед нею. Толпа нажимала и справа, и слева, и это позволило Сарре Давидовне удержаться около двери и войти первой. Подгоняемая сзади идущими, она быстро прошла поближе к середине и села в угол, у окна. Снова повезло.
Конечно, ехать ночь, сидя в общем вагоне, не так уж удобно; но денег на плацкартный не хватало, а она и в восемьдесят лет сохранила нетребовательность к комфорту. Все равно не уснуть. Это приглашение в Киев слишком многое всколыхнуло в душе. Будет сидеть и думать.
Теперь, когда Давид, Люся, внуки и правнуки навсегда уехали в далекий Израиль и один Бог знает, сможет ли она их посетить (им-то сейчас не до поездок назад, в Россию), у нее появилось много времени для думания.
И, хотя сил пока еще хватало, а руки без работы чувствовали себя не на месте, постепенно развивалась привычка подолгу сидеть, блуждая от одной мысли к другой.
Странное наблюдение все чаще занимало Сарру Давидовну.Снова и снова возвращаясь памятью к пережитому, она убеждалась, что ей очень часто везло.
Иногда просто везло, вот как сейчас, когда случайно встала на перроне на подходящее место. А иногда с нею происходило что-то плохое, даже страшное, а потом оказывалось, что это плохое спасло ее от еще худшего.
Началось это, пожалуй, в 1915-м, когда отец вызвал маму с нею, двухлетней, под Москву, в поселок со странным названием Катуар. Он лежал там в госпитале, раненный на фронте. Бросив свой домик, жалкое барахлишко, мама приехала к нему. А он через два месяца умер, Сарра его совсем не помнила.
Денег на обратную дорогу не было, так они и застряли в Катуаре. Мыкались и бедствовали очень, только года через два, в разгар революции, мама обрела комнату и постоянную работу. Но и потом было несладко: лет до десяти Сарру постоянно мучил голод, воспоминания о нем остры и через семьдесят лет.
А в двадцатом году мама узнала, что переезд в Катуар спас их: в восемнадцатом все местечко было вырезано петлюровцами. Потом жизнь стала чуточку налаживаться. Сначала жили вдвоем, а в тридцать четвертом расстались.
Мама осталась, привыкла к здешним местам, а Сарра поехала в Киев. Первые года полтора киевской жизни были самыми счастливыми.
Нашлась работа на швейной фабрике. Дали комнату в квартире, где все пять соседских семей жили дружно. Появились друзья. Самой близкой подругой была Роза Гольденцвейг, жившая в соседней комнате — как хорошо, когда подруга рядом.
Через полгода пришла любовь. Гриша Пономаренко, слесарь из ее цеха, лихой, веселый, черноволосый и голубоглазый.
Любовь кончилась печально. Когда Гриша узнал, что она беременна и не хочет делать аборт, он резко порвал с нею, а через несколько месяцев женился на Даше Савкиной, племяннице главного инженера.В день их свадьбы Сарра родила мальчика, он дал ей силы пережить горе.
И пережить то, что опять стало ее невероятным везением. В тридцать седьмом Гришу и Дашу арестовали, и месяца через три обоих расстреляли. Если бы не его измена, наверно, расстреляли бы не Дашу, а Сарру. И ее не миновала судьба миллионов.
Через полгода после того, как она оплакала все еще любимого Гришу, пришли за ней. Это было ужасно: ее навеки отрывали от ее Давидика, крохотного, обреченного на смерть или на прозябание в детском доме.
Спасибо, тысячу раз спасибо Розе. Она взяла мальчика и сказала: — Сарра, успокойся. Обещаю: я не брошу его. Можешь на меня положиться. И Сарру увели.
Пожалуй, и в этих невероятно тяжелых испытаниях ей везло. Прежде всего, на следствии ее били только один раз, и то без увечий. Видимо, следователь торопился. Уже спустя пять недель после ареста ее осудила тройка. Десять лет.
Везение продолжалось и дальше. Полтора года в тюрьме она провела с преподавателями Киевского университета, и за это время ее разум, всегда жадный к знаниям, очень развился.
С середины тридцать восьмого стали регулярно, хотя и редко, приходить письма от мамы. Как трудно было маме научиться писать, да еще по-русски!
Первые письма были с такими чудовищными ошибками, что, несмотря на красивый и четкий мамин почерк, Сарра подолгу ломала голову, что здесь за слово написано. Но главное все же понимала. Уже в первом письме мама написала, что Роза привезла ей Давидика.Ну, слава Богу: бабушка — еще надежнее, чем подруга.
В тридцать девятом году тюрьма сменилась лагерем. Колыма. Сарра была физически очень сильна, и ей, пожалуй, было чуть полегче, чем остальным. Тем более, что с детства как-то приспособилась терпеть недоедание.
В начале сорок четвертого мама сообщила еще одну страшную весть.Розу Гольденцвейг расстреляли немцы, как и почти всех киевских евреев. Кажется, тогда название Бабий Яр не упоминалось. Но сведения о расстреле были несомненными.
Вот и не осталось у Сарры в Киеве никого. И ведь опять повезло. Если бы не арест, гнили бы ее косточки в киевской земле. Повезло…
Странное везение продолжалось. Зимой сорок пятого она была на дальней командировке, на лесоповале. Лиственница стала падать не туда, Аня Рыжих споткнулась. Сарре удалось вытащить Аню из-под ствола, но сучком вышибло глаз.
— Ну что же, Коган, — сказал вертухай.
— Можете идти в медчасть. Идти было девять километров. Мороз был за сорок пять. Глаз болел отчаянно. Она тащилась, изнемогая от боли, мороза и усталости, почти всю дорогу в бреду разговаривая с мертвыми — папой, Гришей, Розой.
Но дошла. И осталась жива. А через три дня началась пурга, и когда она кончилась, оказалось, что все женщины на командировке замерзли. Выжили только трое. И она.
В конце сорок седьмого Сарра Давидовна освободилась. Освободилась, да не совсем. С Колымы уехать было невозможно. Одиночество заставило ее принять предложение Фадея Лещинского, бухгалтера, и выйти за него замуж. Замужество оказалось неудачным.
Муж пил запоями, пьяный грязно ругал ее и бил. Кончилось тем, что в сильный мороз, окоченев, он пришел на склад, где работал, и стал пить, не закусывая: закуска, как и все, кроме спирта, окаменела от холода. Выпил разом полтора литра спирта и тут же умер. Что ж, пожалуй, снова повезло, а то бы долго мучилась.
В пятьдесят пятом ее реабилитировали, и Сарра Давидовна приехала в Москву. Кажется, наступила новая пора везения, когда за хорошее уже не надо платить несчастьями. Самое огромное везение ждало ее дома, в Катуаре. И виновна в нем была мама.
Когда поезд подошел к Москве, к Сарре подбежали они вдвоем: мама, маленькая, сухонькая, седая и морщинистая, и Давид. Она узнала его мгновенно — не зря столько лет учила наизусть все фотографии, которые мама присылала каждые полгода.
Но главное было выражение его глаз, его голос, слезы, катившиеся по лицу. Главное было неподдельное сыновнее чувство, которое воспитала в нем бабушка и которое с тех пор грело душу Сарры Давидовны всегда.
И еще одна радость, о которой она уже знала, но полностью оценила только сейчас. Сбылась заветнейшая мечта покойного отца, его внук поступил в институт. В изумительный Менделеевский институт, где не послужили препятствием ни фамилия Коган, ни репрессированная мать.
Правда, престижный физико-химический факультет был для него закрыт, но и здесь повезло — уберегся от радиации.
Как мама, полуграмотная, на нищенскую зарплату дворничихи смогла поднять внука, вырастить таким красавцем, вытянуть его образование, — навсегда осталось ее тайной.
Так они и жили в Лесном Городке, как теперь назывался Катуар. На пятом курсе Давид женился, и Люся сразу покорила сердце свекрови. Сарру Давидовну радовало все.
Сначала радовала их комната в слегка покосившейся избе — целых 20 квадратных метров! Потом, после пятьдесят девятого года, — чудо роскоши, трехкомнатная квартира на четвертом этаже хрущевской пятиэтажки (как просторно было вначале им вшестером — уже родились и Катя, и Костик, как тесно стало потом и как пусто сейчас, хотя она оставила себе только одну комнату, две отдала беженцам из Душанбе).
Радовала своя работа: как портниха, она заслужила известный авторитет. Радовали внуки. Радовала работа детей. Годы брежневского застоя слабо затронули ее душу. Конечно, часто было противно, но в основном душа все продолжала оттаивать после страшных десяти тюремно-лагерных лет.
Перестройку и гласность она встретила с радостью, хотя вспышки политической активности, как у некоторых ее подруг, у Сарры Давидовны не было.
Больше ее занимали дела семейные — смерть мамы в восемьдесят пятом (слава Богу, дожила до девяноста, и последняя четверть века была хорошей), женитьба сначала внучки, потом внука, правнуки.
Страшным был конец девяносто первого. Сначала ГКЧП, потом эпопея эмиграции. Как ни уговаривали ее, она отказалась уезжать. Не могла оставить могилу папы и мамы.
Да и вообще, когда пришлось об этом задуматься, поняла, что она — русская, и никуда от русской земли, от русского языка, от русских людей уехать не сможет. Что бы ни писали ревнители русской идеи.
Но без детей стало невыносимо пусто и тоскливо. Чуть полегчало только через полгода, когда она поселила в двух комнатах Акопа и Алию с их четырьмя малышами — армяно-таджикскую семью, бежавшую из Душанбе.
Она очнулась от задумчивости только, когда колеса поезда застучали по мосту через Днепр. Сердце сжалось. За окном сверкали купола Лавры, зеленели береговые кручи. Киев, город ее молодости…
Столица соседнего государства. На перроне стоял молодой человек с табличкой «Мемориал» на груди.
— Где Ваши вещи, Сарра Давидовна? — спросил он.
— Вот, — она показала сумочку.
— И все?
— Да.
— Тогда так. Сейчас мы поедем ко мне домой. Вы позавтракаете, отдохнете, можете поспать, а потом съездим в город. У меня два дня отгулов, покажу Вам все, что хотите. Только, простите, машины у меня нет, придется ездить городским.
-Да, забыл сказать. Зовут меня Гриша Панасюк. Мы на этот раз пригласили шестерых таких, как Вы, а наша группа — восемь человек, так что каждого приглашенного может кто-то опекать.
— Спасибо, Гришенька. Можно Вас так звать? (он кивнул). Хорошее у Вас имя. Я в молодости Гришу любила, от него у меня сынок. Расстреляли моего Гришу. Только у меня к Вам просьба. Не надо мне сейчас ни есть, ни отдыхать. Проводите меня в Бабий Яр.
В Бабьем Яру ее совсем оставили силы. Она сначала стала на колени, а потом ничком легла на землю. Долго лежала и плакала. Оплакивала все: свою молодость, Розу, Гришу, Дашу, которую так ненавидела когда-то, и многих, многих друзей, чьи останки лежат здесь.
Гриша Панасюк стоял в стороне, и его глаза тоже покраснели. Потом они ехали к Грише. Он жил недалеко от ее прежнего дома, но город было трудно узнать. Слишком многое было разрушено в войну и перестроено после войны.
И опять Сарра Давидовна поразилась своему везению. И Гриша, и Оксана, его жена, приняли ее, как родную. Долгий вечер заполнили разговоры, а когда легла, то заснула сразу и спала крепко.
Утром Гриша сказал: — Сарра Давидовна, мы сумели Вас найти потому, что в Киеве чудом сохранилось Ваше дело. Удалось снять с него ксерокопию, она сейчас у меня. Если хотите, я дам ее Вам. Она хотела. Руки ее сильно дрожали, когда в них легла пачка листков — очень тоненькая пачка.
И вдруг… Всего два раза в жизни она ощущала, как на голове шевелятся волосы от ужаса: когда при аресте у нее отрывали от рук Давидика и когда объявляли приговор.
Сейчас был третий раз. Она смотрела на первый листок пачки и узнавала знакомый почерк. И сквозь муть, застилавшую глаз, разбирала слова. На листке из школьной тетрадки в три косых линейки было написано: «В Народный комиссариат внутренних дел. От комсомолки Гольденцвейг Розы Израилевны.
Дорогие товарищи! Долг комсомолки, патриотки, любовь к великому Сталину велят мне написать вот о чем. Моя подруга Сарра Коган попала под влияние вражеских элементов.
Вначале она стала любовницей врага народа Г. Пономаренко, родила от него сына. Когда презренный отщепенец Пономаренко был разоблачен и осужден, Коган в разговорах со мной и другими девушками жалела его и утверждала, что якобы приговор несправедлив.
В последнее время Коган стала прибегать к контрреволюционной агитации, утверждать, что многих осуждают зря, что Партия мало заботится о трудовом народе. Я не могу терпеть такую наглую ложь и поэтому пишу вам.
Дорогие товарищи! Если вы сочтете, что Коган заслуживает ареста и осуждения, то обращаюсь к вам с просьбой передать мне комнату, в которой она живет. А я обещаю позаботиться о ее сыне: он ведь еще ни в чем не виноват. Я сделаю все, чтобы он забыл преступных родителей и вырос настоящим советским человеком. Роза Гольденцвейг.»
Так вот кто спас ее от Бабьего Яра! Так вот где источник великого везения, спасшего ее жизнь. Любимая подруга польстилась на комнату.
1993 г. Автор этого рассказа — Александр Юделевич Закгейм, профессор кафедры общей химической технологии МИТХТ им. М.В. Ломоносова, умер в феврале 2017 года.
