Жан-Кло́д Ван Да́мм — американский актёр, режиссёр, сценарист, постановщик боевых сцен и продюсер бельгийского происхождения; культурист, мастер боевых искусств. Википедия Родился: 18 октября 1960 г. (60 лет), Брюссельский столичный регион, Бельгия
История одного мальчика
Он родился 18 октября 1960 года в Брюсселе, в семье бельгийских бухгалтеров. Был с рождения хилым и плаксивым, и вечно ходил с синяками, а его ровесники получали особое наслаждение, демонстрируя на нём свою силу.
В 11 лет отец привел его в секцию каратэ, не подозревая даже, что тем самым определяет всю его дальнейшую жизнь. Он носил очки с толстенными линзами и несколько лет занимался классическим балетом, который впоследствии принесет ему миллионы долларов
Когда все шли домой и зал становился пустым, юноша оставался и ещё несколько часов учился приёмам каратэ. При этом он одновременно упорно занимался психологической подготовкой и аутотренингом, что помогло в конце концов побороть неуверенность в своих силах.
Он тренировался вместе со взрослыми, на соревнованиях возрастные и весовые категории отсутствовали. В 16 лет он выиграл престижный турнир, причем в финале дрался с человеком, который был вдвое старше и вдвое тяжелее его.
Его тренер сразу почувствовал в нем талант и чуть ли не с первых дней занятий внушил ученику, что тот должен стать чемпионом. Тренер уделял ему гораздо больше времени, чем остальным, причем тренировки не ограничивались занятиями в зале.
Три-четыре раза в неделю тренер звонил юноше и приглашал его к себе, что означало, что тот должен был бегом преодолеть расстояние до дома учителя, а после тренировки «на дому» бегом же вернуться обратно. В общей сложности получалась трехчасовая пробежка.
Время от времени тренер устраивал специальную тренировку-надевал на юношу защитные приспособления и натравливал на него свою огромную овчарку.
В 1978 году юноша получил черный пояс, а 8 марта 1980 года ударом ногой в прыжке в первом же раунде нокаутировал немца Дитриха Таргиллза и стал чемпионом Европы по каратэ среди профи.
В начале 80-х работал вышибалой в ночном клубе Чака Норриса. Четыре года обзванивал все студии Голливуда с предложениями сняться в кино. Наконец, в 1988 году парень снялся в кино и получил всемирную известность благодаря фильму «Кровавый спорт».
В итоге, хилый мальчик — Жан-Клод Ван Дамм -, вырос в звезду Голливуда.
Артём лежал на больничной койке. Он был совершенно один. Ужасная боль разливалась по его маленькому тельцу.
И он не знал, что с ней делать. Пройдёт ли она когда-нибудь? Было Артёму всего 7 лет. Но он не плакал. Он просто не понимал.
За свою коротенькую жизнь он научился многому. Любить. Чувствовать. Быть отвергнутым. Изгнанным. Ненужным. Ни один его сверстник не испытывал такого. Даже не мог представить, что бывает она. Душевная боль.
Артём лежал в специализированном отделении. Отделении не для тех, кто болен. А кто просто не нужен.
Здесь оформляли в детский дом. Такие правила. После прохождения всех бюрократических этапов, ребёнка укладывают в стационар для обследования. А потом детский дом заботливо открывает свои двери для новоиспечённого воспитанника.
Артём этот путь прошёл дважды.
Мелькали воспоминания. Нет. Скорее ощущения. Ему было года 2. Уже тогда он понимал, что это из-за него дома произошёл скандал. Он просто понимал, что виноват. Но в чём? Как это узнать? Никто не собирался ему ничего рассказывать, а тем более объяснять. Только запомнилось чувство, когда мама несла его на руках.
А потом бездна. Пустота. Её нет. Где она? Что теперь будет?
Он ждал её. Он вспоминал, что иногда она уходила, но потом возвращалась. Но сейчас так долго её нет. Или так кажется?
Но мама не пришла. Так получилось.
Бросил её муж с 1,5-летним ребёнком. К другой ушёл. Как пережила измену, сама не знает. Свято место заполнилось быстро. Появился здоровенный детина. Любовь закружила так, что Артёма выбросило волной. Лишним оказался он в этом водовороте.
— Думай сама. Не место там ребёнку. Морозы лютые. Куда его там? А болеть начнёт…, —вещал полярник своей избраннице.
Та плакала навзрыд и без конца бегала умываться в ванную. Как она с красным носом перед любимым?
— Ну как я его оставлю? Я не смогу без него! Это же мой ребёнок!
— Тогда оставайся с ним! Я сейчас серьёзно говорю. Пойми! Ребёнку там не место!
Любовь победила. К мужчине. Начала мать оформлять Артёмку в детский дом.
Решила она — как только всё наладится, обустроится, обязательно приедет за ним. Действительно. Магадан. И солнца там нет, и холодно. Но холодно было не там.
Сначала больница.
Чужие бездушные руки кормили его. Каша была липкая и невкусная. Ложка двигалась очень быстро. Так быстро, что Артём не успевал глотать, не то, что жевать.
В несколько движений его мыли под холодной водой. Может не замечали, что холодная? Или спешили. Сейчас он понимает. Его просто не любили.
Кровать тоже была холодная. Артём никак не мог согреться. Он сворачивался калачиком и дышал на ладошки под одеялом. Иногда выглядывал наружу. Вдруг мама пришла? Вдруг она его не заметит?
Здесь Артём впервые научился чувствовать холод. Холод жизни.
Потом был детский дом. Ели-пили-спали по команде. Люди машинально и бесчувственно выполняли свои обязанности. Иногда ругали и наказывали. Но тоже бесчувственно.
И вдруг появилась она. Конечно, это была не его мама. Но она так смотрела на Артёма. Как настоящий человек. В какой-то момент Артёмка даже почувствовал тепло.
Как давно он не испытывал это. Он машинально протянул ручки к этой чудо-женщине. И она взяла его на руки. Этого он не забудет никогда. После холодного года одиночества она в секунду отогрела его маленькую душу.
Женщина вскоре ушла. Но сказала, что позже придёт за ним. Наступила Артёмкина весна. Внутри бушевало счастье. Она выбрала его! Их было 23. Замёрзших и ненужных.
А она увидела только его. Значит, он на самом деле хороший! Значит мама ошибалась! Как же ей об этом рассказать?
Был прохладный мартовский денёк. Светило солнце, но хотелось закутаться в курточку с головой. Артём гордо шёл со своей новой мамой к машине.
— Сейчас мы поедем в магазин и купим тебе одежду, — улыбнулась Галина своему кусочку счастья.
Галина работала неврологом в областной детской больнице. Уже 10 лет она никак не могла забеременеть.
Бессмыслица заполнила жизнь Галины. Каждый день она видела детей и приглядывалась, какого бы ребёночка она себе хотела.
Когда очередная попытка ЭКО высосала уйму денег, Галина решила взять малыша из детского дома.
— Гал, ты понимаешь, что это будет чужой ребёнок? Он будет не твой! Не наш! — Саша не знал, как успокоить супругу ,— не получается, так тому и быть. Я люблю тебя! Будем жить вдвоём. Давай собаку заведём. Две. Кого ты хочешь?
— Саша, что ты несёшь? Какие собаки? Я говорю о ребёнке! Настоящем! Маленьком! Мы полюбим его и забудем, что он не наш! Так делают миллионы! Если ты не хочешь, так и скажи! Мне проще будет развестись с тобой, чем доказывать, что в семье должен быть ребёнок!
Артём не мог нарадоваться. У него теперь есть всё! И мама, и папа. А сам он — Любимый! У него есть своя тарелочка с Винни-пухом! Мягкая теплая кроватка с красивым бельём со звёздами. Куча игрушек. И даже велосипед!
Артём очень старался жить с новыми родителями. Обычные дети никогда не узнáют, что это такое. Это когда заглядываешь в глаза и пытаешься почувствовать настроение.
Это когда замечаешь все привычки родителей и пытаешься им угодить, понравиться, заслужить любовь. Как собака. Подать ложечку маме, найти папины очки, ровненько поставить ботиночки возле двери.
Иногда к маме с папой приходили гости. Тогда Артёмку наряжали в красивую рубашку. И он чувствовал, что им тоже надо понравиться. Он же новенький здесь. Нужно заслужить одобрение. Артём рос. Росло и недовольство Галины.
— Саш, ну сколько можно! Ну скажи ты ему, чтобы он убрал свои вещи! Я что, должна приходить с работы и заниматься уборкой? Он читал сегодня? Завтра в саду открытый урок! Опять ведь опозорит!
— Мам, не ругайся на папу. Я всё сейчас уберу, — Артём боязливо смотрел в глаза. Глаза, которые почему-то подёрнулись ледяной коркой.
— Я тебе по сто раз говорить не буду! Ты должен с первого раза всё выполнять! Свалился бестолковый на мою голову! Мучайся теперь с ним! — Галина никак не могла успокоиться. «Одни нервы с этим выродком. Правильно Саша говорил — чужой, он и есть чужой!».
— Галочка, да успокойся. Что он такого делает? Что ты на него так кричишь? Он же ребёнок! — Этот так называемый ребёнок мне уже всю душу в клочья искромсал! Сил нет никаких!
Иди спать ложись! Уши развесил. Завтра ещё поговорю с тобой!
И завтра, и послезавтра не успокаивалась Галя.
— Я не хочу, чтобы он тут жил! Я не могу его полюбить! Он раздражает меня! — рыдала ночью на кухне Галина,— давай сдадим его обратно.
— Гал, да ты что? Как так можно? — Саша впал в ступор от этих слов, — это ж не собака. Взять и выбросить. Это же ребёнок. Галюнь, успокойся. Поспи. Нельзя так.
— Да лучше бы собаку завели! Вобщем так, или сдаём его в детский дом, или я развожусь с тобой! Вот и воспитывай, сколько влезет!
Исполнила Галя свою мечту. Оформила все бумаги. Мол, ребёнок неадекватный, лечение проходить надо.
Потрепала напоследок Артёмку по голове.
—Давай, возвращайся туда. Там тебе лучше будет.
И снова бездна. Пустота.
Почему? Что он делал не так? Ведь он много раз спрашивал у своих друзей, ругают ли их? Они ведь даже игрушки на ночь не собирают с пола. Они не носят тарелку в раковину. А он старался.
Любил. Изо всех сил. Своим маленьким сердечком. Как мог.
За праздничным столом с трудом разместилось большое семейство: правнуки, внуки, дети, племянники, сестра. А во главе в удобном кресле усадили виновника торжества — дедушку. Бабушка скромно пристроилась на углу.
‒ Саша! Мы собрались здесь и очень рады видеть тебя в добром здравии! Позволь поздравить тебя с такой замечательной датой ‒ девяносто лет! Дай Бог нам всем дожить до такого возраста. Ура! Ура! Ура! – радостный перезвон рюмок наполняет комнату. Гости оживились.
‒ Дядя Саша, вот мы собрались тут – аж четыре поколения! И хочется надеяться, что ты доживешь и до пятого, – все многозначительно посмотрели на шестнадцатилетнюю правнучку. Захихикали. Но искренне и от души пожелали дожить.
Дедулю любили все, он был спокойным, умным и работящим человеком. Проработав до глубокой старости, приобретя седину и кучу болезней, он не сдавался, тихонько мастерил что-то в своей комнате или сидел за компьютером.
Бабуля всегда была рядом с ним, ухаживала изо всех сил, следила и выводила гулять. Силе ее духа мог позавидовать даже самый здоровый и молодой.
А ну-ка, лет в восемьдесят сделать три конца по Москве, посидеть за двумя праздничными столами и вечером скромно пожаловаться на то, что стала сильно уставать!
‒ Господа, мы вчера с Машей обсуждали вопрос: а что же такое – девяносто лет? Это первый трактор в стране! Вдумайтесь в это! Человек, видевший первый трактор, первый телевизор, строительство Останкинской башни, коллективизацию, индустриализацию, социализацию, приватизацию и сейчас успешно осваивающий компьютер и мобильный телефон! Нет, в моей голове все это не укладывается.
Про войну дед рассказывать никогда не любил и ни на какие уговоры не поддавался. Но прошел ее от начала и до конца всего с одним ранением руки.
С ним, кстати, связан один интересный факт. Перевязали ему руку и отправили в медсанбат пешком топать. Лето, жара, пить хочется. Под повязкой зуд какой-то. Пока дотопал, пока очереди дождался… Сняли повязку – а там опарыши жируют! Противно, да, зато они руку от заражения спасли – весь гной выели.
Стук вилок перемежался воспоминаниями о прошедшей эпохе. Сколько всего уместилось в такой незначительный отрезок времени.
‒ Первый паровоз я увидел в шесть лет, — начал рассказывать дедушка. Он стоял на станции – огромный, черный, с кучей колес. Я встал и смотрел на него и не понимал, как же он может двигаться?
Из трубы валил черный дым, а я завороженно глядел, пока отец не дернул нас к поезду. Забросил в вагон вещи, нас, детей, подсадил, а потом и сам влез – высоко было. И мы поехали. С тех пор я и увлекся поездами. Вот, из МИИТа поздравление прислали.
‒Дед, а ты помнишь, как снимал строительство Останкинской башни? На кинокамеру.
‒ Да… А еще из детства помню, очень интересно мне было, как же по телефонным проводам разговор передается. Провода на столбах были развешаны. И вот я смотрел, а провода качались — волна такая шла. И я думал, что это слова бегут.
Правнуки смирно сидели за столом и, открыв рты, внимательно слушали бабушку с дедушкой. Им было безумно интересно узнавать, как же жили раньше. Когда не были ни телевизоров, ни мобильных телефонов, да и проводные были не в каждой квартире.
‒ Ребята, а давайте выпьем за нашу бабушку! Тетя Галя, хочу сказать, вот то, что дядя Саша дожил до такого возраста, во многом твоя заслуга. Твоими заботами и уходом он сейчас рядом с нами.
‒ Да ну, какая там забота, — скромно отмахивается бабуля. – Укрываю вот его ночью, да слежу, чтобы лекарство вовремя пил.
‒ Она еще ночью по пять раз встает и проверяет – жив ли еще.
‒ Тетя Галя, спасибо тебе, что ты так внимательна к дяде Саше и к нам всем. Кто еще всегда в курсе всех проблем родственников, кто всегда поддержит и даст совет! А ведь тебе тоже в следующем году будет девяносто…
А бабуля скромно кивала и суетилась между столом и кухней, присаживаясь едва на пять минут: ‒ Сашок, ты чего не ешь? Петенька, ты рыбку будешь? Женечка, принеси еще хлебушка, что ж он так быстро кончается…
Угомонить сгорбленную сморщенную старушку было очень сложно. Она желала позаботиться о каждом. И кажется, именно это ее стремление быть нужной позволяло прожить столько лет, давало силы.
Она воспитала двоих детей и троих внуков, она сидела у постели больной дочери и внука, ухаживала за дедушкой, когда у него был инфаркт и инсульт.
Она находила доброе слово для каждого. Обыкновенная и, в то же время, совершенно необыкновенная женщина.
‒ Сашок, сфотографируй нас с дедом. Кто знает, может, уже и не увидимся мы с вами.
– При каждом прощании уже лет так двадцать бабуля прощается с внуками, как в последний раз. И растет количество фотографий в семейном альбоме Торжество подошло к концу, гости расходились, унося в сердце частичку тепла…
— Да чего про нее рассказывать… — махнул рукой дед, но, немного помолчав, продолжил, — вот был у нас один офицер. Старший лейтенант Гаврилов…
Старик глубоко вздохнул и посмотрел куда-то вдаль, постепенно погружаясь в свои далекие воспоминания.
*** — Анисимов, сколько? Солдат вздрогнул от неожиданности. Резко вскочив на ноги, он машинальным движением поправил форму и повернулся в сторону голоса. По траншее к нему приближался офицер.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!
— Вольно, — кивнул офицер, — так что там? Сколько насчитал?
— Кого, товарищ старш…
— Небесных кренделей, Анисимов, сколько насчитал, спрашиваю?! Солдат растерялся. По гладковыбритым щекам пополз предательский румянец, а взгляд сам собой уткнулся в землю. Лейтенант, заметив смущение бойца, с легкой усмешкой похлопал его по плечу.
— Ладно, ладно, Анисимов. Бывает. О невесте, небось, своей вспомнил?
— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — покачал головой боец.
— А о чем же тогда? Солдат засмущался еще больше. Переступив с ноги на ногу, он бросил быстрый взгляд на офицера.
— Чего молчишь, Анисимов? — нахмурился лейтенант, — ты, часом, не к немцам собрался, а?
— Да что вы говорите такое, товарищ старший лейтенант? — солдат осуждающе посмотрел на офицера.
— Ну, а чего молчишь тогда, как тот шпион?
— Да ничего я не молчу, товарищ старший лейтенант. Просто задумался немного. Вот, думаю, добьем мы фашистов, поедем домой. Память — она же штука такая… Долго не хранится. Вот я и задумался — может после войны взять, да книгу написать?
— Ого, — вскинул брови офицер, — и о чем же книга будет?
— Да все о том же, — улыбнулся Анисимов, — песня та же, поет она же. О войне буду писать. Как наше подразделение воевало, как немцев гнали с земли нашей. Я и о вас там тоже напишу обязательно.
— Вот оно, значит, что… Книгу решил написать, — задумчиво протянул офицер и внимательно посмотрел на солдата, — ну, что ж… Это дело хорошее конечно. Может даже похвальное. Ты мне только скажи — вот ты, к примеру, о сержанте Потапове будешь писать в книге своей? Улыбка тут же пропала с лица красноармейца. Взгляд снова опустился, а на переносице прорезались несколько морщинок.
— Буду конечно, товарищ старший лейтенант.
— И что ты о нем напишешь?
— Напишу, что был такой красноармеец. Что погиб смертью храбрых, защищая нашу Родину.
— А как он погиб расскажешь читателям своим? — взгляд лейтенанта стал каким-то тяжелым и колючим.
— Обязательно расскажу. Напишу, что в бою сержант Потапов проявил мужество и доблесть, прикрывая отход нашей…
— Это понятно, — кивнул офицер, продолжая буравить солдата взглядом, — а о том, что сержанта Потапова по кусочкам собирали, а половину черепа так и не нашли… Это ты будешь писать, Анисимов? Солдат хотел было что-то ответить, но запнулся на полуслове.
— А о том, как на соседнем участке немцы целый взвод на гусеницы намотали — напишешь об этом? А о нашем наводчике Колыванове что напишешь? Помнишь, как он сидел на земле, свою печень разорванную в руках держал и смеялся от шока? Так и умер с улыбкой на лице. Будешь ты это своим читателям рассказывать?
Или может напишешь про того бойца, которому все лицо осколком срезало? Помнишь его? Помнишь, как его в санчасть несли, а у него пузыри кровавые по этому месиву пузырились? Расскажешь, как он мычал, как за лицо свое хватался?
А помнишь, как танкиста того из танка доставали? Зарисуешь в книжке, как у него кожа обгоревшая лоскутами отваливалась?
А про Сергеева нашего? Расскажешь, как он без ног в луже своей крови лежал и просил, чтоб добили его?
Или как наши солдаты от снайперов погибают? Без громких слов перед смертью, без трагической музыки. Просто стоит солдат, а потом вдруг падает на землю. Тихо так, буднично. Как будто поспать прилег. Только во лбу дырочка маленькая, а сзади мозги по земле разбросаны.
Просветишь людей, как здоровые мужики плачут и маму зовут на войне? Как во время артобстрела землю грызут зубами? Как в крови захлебываются, как с ума сходят?
А, писатель? На солдата было тяжело смотреть. Его плечи опустились, взгляд совсем потух.
— А чего ты поник, Анисимов? Ты ж сам сказал, что о войне писать собрался. Или ты о какой-то другой войне будешь рассказывать? О какой-нибудь шуточной?
— Нельзя же так, товарищ старший лейтенант, — солдат посмотрел блестящими глазами в глаза офицера, — зачем же людям, которые этого не видели, все это знать?
— Вот и я у тебя спрашиваю — зачем? — офицер вздохнул и облокотился на край траншеи, — а ведь война — она так и выглядит. С кровавыми ошметками вместо лица, с обгоревшими до костей руками, с оторванными ногами и внутренностями, волочащимися по земле.
И ты это прекрасно знаешь. Так что, Анисимов, захочешь кому-нибудь о войне рассказать — ты или правду говори, или вообще молчи. А сказочники потом и без тебя найдутся. Особенно те, которые о войне только по радио слышали. Вот так-то, писатель. Лейтенант усмехнулся, еще раз хлопнул солдата по плечу и продолжил обход.
А красноармеец Анисимов обиженно смотрел ему вслед и ругал себя за то, что решил поделиться с командиром своими мыслями. Тогда он еще не знал, что старший лейтенант Гаврилов погибнет у него на глазах через полторы недели. В бою. Именно так, как это и бывает на войне — просто тихо упадет на землю и больше не встанет.
*** — И что с ним стало? — решил прервать долгую паузу мальчик.
— А? — Ну, ты начал рассказывать про лейтенанта какого-то. Старик вынырнул из воспоминаний, внимательно посмотрел на внука и тяжело вздохнул.
— А, да. Хороший был человек.
— И что он сделал?
— Как это — что? — Ну, например, танк подбил или немца в плен взял?
— Да нет, внучок. Просто отговорил меня книжку писать. — Какую еще книжку? Старик молча отвернулся к окну и прикрыл глаза рукой.
Мальчик хмыкнул, пожал плечами и снова уставился в телефон. Что с деда возьмешь? Он уже совсем старый, сам не понимает, что говорит. Ты ему про войну, а он тебе про книжку какую-то…
Свято место заполнилось быстро. Появился здоровенный детина. Любовь закружила так, что Артёма выбросило волной. Лишним оказался он в этом водовороте.
