Года стремительно летят… Взгрустнёшь.. почешешь репу: Эх — ма, уже и шестьдесят… С малюсеньким прицепом Пусть седина белит висок… Не следует сдаваться Пока не сыплется песок… Запишем : восемнадцать… ) Инет
На автобусной остановке древняя старушка с узлом вещей у ног держит в руках мобильник и неуклюже тыкает дрожащими пальцами в кнопки. Мимо идет молодой человек. — Унучок, помоги написать смс-сообчению. — Ну, давай, бабуля. Что писать-то? — Пиши: Подлец. Не ищи меня. Я у мамы… Всем неиссякающей энергии, задора и хорошего настроения с утра!! P. S. Если что, — мы не пропадем!!!!
Карлос Рэй «Чак» Но́ррис — американский киноактёр и мастер боевых искусств, получивший известность исполнением главных ролей в боевиках, а также роли Корделла Уокера в телесериале «Крутой Уокер». Википедия Родился: 10 марта 1940 г. (81 год), США
В 1994 году Чак Норрис шёл по одной из улиц Далласа в Техасе, где проходили съёмки знаменитого сериала про техасского рейнджера. В одном из переулков к нему подошли двое мужчин.
Решив, что они хотят попросить автограф, Чак улыбнулся и остановился. Мужчины подошли к нему вплотную, и один из них выхватил нож и потребовал, чтобы Чак отдал им кошелёк.
Чак изумлённо спросил: «Вы что, сошли с ума?», на что получил ответ: «Мы знаем, кто ты, и у тебя есть деньги! Давай кошелёк, или ты труп!»
Теперь надо сделать небольшое отступление. Чак Норрис не только в кино является крутым парнем, он и в самом деле имеет несколько поясов по разным видам единоборств.
Среди них:
Первый дан (выше только сэнсэй) по бразильскому Джиу-джитсу
Восьмой дан (мастер, всего 9 данов) по Таэквондо
Девятый дан по Джит Кун-до (под руководством Брюса Ли)
Десятый дан по Шито-Рю Карате-до Десятый дан по Танг Су Ду
Одиннадцатый дан по Чан Кук До
Если бы грабители были с пистолетами и находились хотя бы за несколько метров от Чака, у них был бы шанс. Но они стояли почти вплотную с ножами…
Через четыре минуты, когда прибыла полиция, офицеры обнаружили двоих незадачливых бандитов со сломанными руками и Чака Норриса в его фирменных джинсах и шляпе. Грабители в свое оправдание сказали что думали, что драки Чака на телеэкране были ненастоящими.
Меньше
Из сети
МАМА ЧАКА НОРРИСА
4 мая маме Чака Норриса исполнилось 100 лет! Актер, которому, к слову, уже 81 год, рассказал об истории его семьи:
Моя мама, Вильма Норрис Найт, родилась в 1921 году в сельском Уилсоне, штат Оклахома, где я тоже вырос. Я думаю, что его население тогда достигло своего пика — 1800 человек.
У моей мамы была очень трудная первая половина жизни. Она выросла в условиях крайней нищеты и была отдана под опеку государства, когда ей было всего 8 лет. Два года лечилась от редкого заболевания, жила вдали от семьи в детской больнице.
Когда через несколько лет она вернулась здоровой, то пережила Великую депрессию. Вся её семья, включая маленьких детей, собирала хлопок на полях, чтобы выжить. Выбрав одно поле, они часто переезжали в другой город, чтобы выбрать другое поле.
Мама вышла замуж за моего отца в 16 лет, но он бросил её, так что она одна растила троих сыновей. Я был старшим, и мне часто приходилось брать на себя роль моего отсутствующего отца.
Мы были бедны, как церковные мыши, но это также подготовило меня к преодолению препятствий в этой жизни.
Мама всю жизнь была примером настойчивости и веры. Она — последняя оставшаяся в живых из её биологической семьи, состоящей из 11 человек.
Она также пережила смерть двух своих мужей, пасынка, двух внуков и моего младшего брата Виланда во время войны во Вьетнаме. Она неоднократно болела раком и перенесла около 30 различных операций — и она всё ещё здесь.
Мама молилась за меня всю мою жизнь, несмотря на все трудности. Когда я родился, я чуть не умер от осложнений. Когда несколько десятилетий назад я чуть не потерял мою душу из-за Голливуда, она молилась за мой успех и спасение. Она даже молилась, чтобы я нашёл женщину, которая изменила бы мою жизнь, и это сработало.
Есть пословица, которая гласит: «Мама — такой человек, который заменит всех. Но никто не заменит её». Я думаю, что это про мою маму.
— Это что за явление? – начальник медицинской части снял очки и смотрел на странного зверька, который расхаживал по его столу. Зверек был крошечным и очень походил на карандашик, к которому приделали четыре палочки, кусочек проволочки с одной стороны, и комочек пушистой шерстки с остренькими ушками, едва открытыми глазками и точечкой розового нежного носика — с другой.
— Котенок, товарищ майор медицинской службы.
— Так! И как он дошел до жизни такой?Прочему — лысый?
— Это я его, — грустно сказал рядовой Смирнихин, — я его довел. Случайно.
— Рассказывай! Рассказывай!
— Пошел я в увольнение в город, а там, в сквере возле скамеечки, он был. Маленький такой, пушистый. Мне его жалко стало, я его подобрал, в платочек завернул и принес. Я знаю, что в части не разрешается держать домашних животных, но я думал, подкормлю и отдам в поселке кому-нибудь.
Принес я его, значит, накормил, а спать устроил в коробочке и поставил ее в кладовку к старшине. Он разрешил. Там стояла бочка с чернильным порошком. Как он в нее залез, я не знаю, но утром он был весь в чернильном порошке. Я стал его отмывать, отмыл, а он оголился.
— Что он сделал? — Оголился. Сами видите, шерстки на нем нет.
— А чем ты его отмывал? — Ацетоном.
— Ацетоном? Сам додумался или кто посоветовал? — Сам.
— Так. А ко мне ты его зачем принес?
— Лечиться, товарищ майор.
— Лечиться? Благодарю за доверие, как говорится, но я котят не лечу. Лечу рядовых, старшин, офицеров, а котят – нет.
— Может, поможете чем? – с надеждой спросил рядовой Смирнихин.
— Навряд ли. Хотя, погоди. Михаил Владимирович поднял трубку телефонного аппарата и коротко распорядился: «Всем на консилиум». Уже через минуту врачи медсанчасти собрались в кабинете.
Когда они поняли, для чего их пригласили, все заулыбались. Хорошая шутка – делу не помеха. С чувством юмора у врачей медсанчасти было все в порядке. Серьезно и торжественно Михаил Владимирович произнес: «Я пригласил вас, чтобы, используя редкое наглядное пособие, сказать вам, чтобы вы, ни с того ни с сего, головы свои ацетоном не мазали, а то глупый волос покинет ваши умные головы, да и жены неизвестно как отреагируют». Все в кабинете дружно засмеялись.
— А все-таки, как мы можем помочь этому зверьку? Взрослые и серьезные люди столпились вокруг стола и стали рассматривать лысого котенка с неподдельным интересом.
— По-моему, — задумчиво произнес один из докторов, — прогноз хороший. Он обрастет обязательно. Ожогов на шкурочке у него почти нет, на животике только. Это придется обрабатывать. — Обрастет, говорите? Будем надеяться! – улыбаясь, сказал майор.
— Может погибнуть от холода, — сказал кто-то из врачей, — у них температура тела выше, чем у людей. Они и так утеплиться всегда стараются, потому и лохматенькие такие. А этот – лысый. Ему будет холодно.
— Я его согрею, — сказал рядовой Смирнихин, — в крайнем случае, я ему шубку сошью!
— Шубку? Лысый котенок в шубке – это будет зрелище! Ну, действуйте, рядовой Смирнихин. Мазь в аптеке получите, на спичку ватку намотаете и будете ему места ожогов обрабатывать осторожно. Да мази пусть дадут пенициллиновый пузырек, вам хватит, а то еще дадут банку, ни к чему добро переводить. Забирайте ваше сокровище.
Вася осторожно взял котенка, завернул в платочек и. согревая в теплых ладонях, понес малютку, тихо приговаривая: «Все у тебя наладится». Когда за ним закрылась дверь Михаил Владимирович с улыбкой произнес: «Дети, совсем еще дети! Возится с котенком.
Хотя без вот такого рядового Смирнихина мы не обойдемся. И ростом не вышел, и характер явно не мужской. А какой талант. Он – лучший портной в нашем хозвзводе! Брюки за три часа шьет. Да какие брюки! Мастер! И вот с котенком возится, как малое дитя!
— Так лет Смирнихину только девятнадцать. Возмужает, товарищ майор.
— А нужно ли? Он и так хорош… Странно, рядовых лечил, офицеров лечил, даже одного генерала вылечил, а с котенком первый раз в жизни занимаюсь. Так смотрите, мужики, сделайте выводы насчет ацетона и за дела, — потом задумчиво добавил, — я и не знал, что котята такие хрупкие. Удивительно хрупкие существа.
Вася получил в аптеке мазь, принес котенка в казарму, обработал ему ранки. Потом принес портновский метр и тщательно обмерил своего подопечного. В мастерской он нашел кусочки меха, раскроил их, и через полчаса замечательная шубка для котенка была готова. Она была сшита мехом вниз, а сверху покрыта камуфляжной тканью.
Вася аккуратно вшил замочек, который застегивал шубку на животике. Полюбоваться на примерку пришел даже старшина.
— Ну, чем не рядовой, даже в форме! Генерал, вылитый генерал! Так и осталось прозвище у котенка – Генерал. Однажды Смирнихина вместе с котенком вызвали на КПП части. Дети пришли из поселка посмотреть на котенка в форме.
— И правда, генерал, ему только фуражки не хватает. Дайте подержать! Дети подержали котенка на руках, а он фыркал и даже царапался.
— Он дикий у нас. В каморке под замком живет. Нельзя ему по расположению части прогуливаться. Не положено котам жить в казарме. Я его в сумерках прогуляться в укромный уголок выношу. Шубка у него уже третья. Растет он. Скоро без шубки будет обходиться.
— А чем Вы его кормите?
— Еду для него на кухне дают. Он все ест. Но когда ему рыбку дают — плавники и хвосты — он рычит просто, лапами все под себя прячет и оглядывается вокруг, а не отнимет ли кто его добычу.
— А птичек он не ловит?
— Нет, не ловит. Ленивый. Не охотник совсем. Но если ему бантик на ниточке дать поиграть, он вытворяет просто чудеса. Кидает его, потом гонится за ним, потом в зубах долго носит. А если бумажку на ниточке даем, он носится за ней, как угорелый. Смешит нас очень.
— А может быть Вы мне его подарите? — робко спросила маленькая девочка.
— Хочешь котенка?
— Да.
— А ты спроси в поселке — наверное, котенка найти не проблема, и воспитай его. Твой будет.
А мне служить только полтора месяца осталось. Я его с собой заберу. И когда рядовой Смирнихин отслужил в армии, он увез с собой в коробке большого, важного кота, как свою самую дорогую награду.
Давно это в нашем лесу случилось. Теперь у тех, которые те времена помнили, уж и правнуки состарились. Но, а тогда-то — тогда люди не думали еще, что про них сказки складывать будут, жили да жили себе.
А было вот что! Поехали как-то мать с отцом, да еще родни набралось, в лес за дровами. Ехать им далековато случилось, лес, где попало не рубили, а только там, где кому приказчик укажет. Вот поехали они, значит. Дорога знакомая, народу много, весело всем!
Одна Дашутка дома с бабушкой осталась. Дашутка еще маленькая, а бойкая девчушка, по хозяйству хлопочет, помощница бабушке на радость. Что Дашутка ни делает, все песенки поет, много она их знала, хоть и махонькая была.
— Где ты, Дарьюшка, такие песенки выучила? — спросят ее.
— А вот на гулянье пели, я и слыхала. — отвечает.
— Что ж, так и запомнила?
— Да я только разок услышала, а уж будто всегда ее и знала. — разводит руками Дашутка.
Вот так хлопочут они с бабушкой дома, Дашутка песенки напевает, а бабушка вздыхает. Глянет в оконце, и вздохнет. Прислушается к чужому бубенчику, да и снова вздохнет.
— Что ты, бабанька, вздыхаешь? Устала али болит чего? — затревожилась Дашутка.
— Боюсь, деточка, чтобы Леший наших в лесу не попутал в дороге-то. Им за дальнюю заимку ехать, путь неблизкий.
— А на что, бабаня, ему людей путать, Лешему-то?
— Любит он баловать с нашим братом. — ворчит бабушка.
— В прошлом годе девки по малину ходили, так насилу домой вышли. Уж, говорят, вон и деревня видна, и тропочка наша, а закружил так, что к ночи только и выбрались. Уж они ругались-ругались!
А то еще Пахом за грибами ходил, а уж он-то грибник на всю округу! В такие места дикие хаживал, а и того Лешак покружил в трех соснах.
— Да как же так может быть, бабаня? Нешто он, Леший, нас не любит?
— А за что ему нас любить? Озорует он, баловать бы ему только.
— Ну как, бабаня, он за то нас и не любит, что мы браним его? А вот ежели бы…
— Вот подрастешь ужо, сама и узнаешь. — засмеялась бабушка.
— Ложись-ка ты спать лучше! Вон, слава те, Господи, наши воротились, сейчас ужинать да отдыхать.
Забралась Дашутка на лавку, укрылась, а сама все думает: отчего Леший рядом с людьми живет, а людей не любит? Может, он это не озорует со зла, а пошутковать ему хочется? А люди-то сразу браниться да кричать! Всякому обидно будет!
Побегу-ка, — думает Дашутка, — в лес, спою Лешему песенку да пирожок оставлю. Утром попросилась у мамки с тятей в лесок с подружками. Те ничего, позволили. Велели только дальше полянки в березнячке — ни ногой!
Взяла Дашутка пирожок, уложила в корзиночку и побежала в березнячок, что сразу за покосом начинался. Вышла на светлую полянку, села на пенек. Стала веночек плести и песенку завела. Голосок у нее звонкий, что ручеек звенит.
Вдруг смотрит — по тропинке старичок идет. Сам маленький, согнутенький, в руках клюка березовая, а борода у него длинная белая. Увидал он Дашутку, остановился.
— Ты кто такая? — спрашивает. — Дашуткой меня кличут. Из деревни я, дедушка.
— Хм… А здесь чего делаешь? — Лешему песенки пою.
— Чегооооооо? — удивился старичок, и даже за бороду свою схватился, — Лееееешему? Пеееесенки?
— Ну да! — отвечает Дашутка.
— Я ему еще пирожок принесла, да вот веночек сплету.
— Н-дааа… — крякнул старичок.
— А тебе чего в лесу от Лешего надобно? Грибов, али там ягод? Али орехов?
— Да нет, дедушка! — смеется Дашутка,
— Мне ничего и не надобно. Я еще маленькая, мне и в лес-то ходить не разрешают, вот только до этой полянки. Стоит старичок, на палку свою опирается, смотрит задумчиво.
— Значит, ты Лешему песенки петь выдумала, да еще и гостинца не пожалела?
— Жалко мне Лешего, дедушка. Старичок только головой качает да бороду гладит.
— А что же тебе его жалко, Лешего-то?
— Сам ты посуди, дедушка. — отвечает Дашутка, — За дровами едут, устанут люди, и ругаются. Грибов не найдут, так опять ругаются. Заплутают в лесу, так снова бранятся. Кому же приятно, когда о нем слава дурная идет?
— Ишь ты! — усмехнулся старичок, — По-твоему, выходит, Леший и не злой вовсе?
— Я так думаю, дедушка, шутник он. Да только людям часто не до шуток, вот они и серчают… — вздохнула Дашутка.
— Ладно, — говорит старичок, — Пирожок ты, давай-ка, сама съешь, чай, проголодалась уже. А вот песенка твоя Лешему понравилась, и веночек ему, старому, приглянулся, бородищу украшать будет!
— Ты разве его знаешь, дедушка? — обрадовалась Дашутка.
— Да видал иной раз, — засмеялся старичок, — Бродит тут, дурень старый, только не каждому покажется. Ты вот что. Держи-ка свою корзиночку, беги домой, да смотри, до дома в нее не заглядывай. А будут спрашивать большие, сказывай, что никого в березнячке не видала. Все ли поняла?
— Все, дедушка! Спасибо тебе, добрый ты! Передай Лешему поклон от меня! Схватила Дашутка корзиночку, а она тяжелехонька! Насилу донесла до дома. Глянули там, а в корзиночке — грибов!.. Да такие все крупные, чистые, ровненькие!
— Ты где же, Дашутка, такой красоты набрала? Не я ль тебе велела дальше березнячка не ходить? — спрашивает мать. Дашутка помнит старичков наказ, не сказывается.
— Да я, матушка, в березнячке и набрала. Смеются большие, не верят.
— Березнячок наш вдоль-поперек истоптан, откуда там таким грибам взяться!
С того дня так и повелось. Как ни пойдет Дашутка в березнячок, так целую корзинку домой притащит. И ягод, и грибов, и орехов! Дивятся дома, а Дашутка, знай, помалкивает.
Вот прознал такое дело Пахом-грибник, вздумал проследить за девчонкой. Сам-то Пахом на всю округу славился, места грибные все ведал, даже самые потаенные. Поговаривали люди, что Пахом грибы найдет и там, где их отродясь не бывало! Знал он грибное дело и любил, да тут вот зависть одолела!
Как так, столько лет он леса исхаживает, а какая-то девчушка, саму-то еще из-под гриба не видать, а туда же! Дождался Пахом, как увидал, что Дашутка с корзиночкой в березнячок пошла, так за ней чуть поодаль и увязался.
Вот Дашутка на полянку выбежала, корзиночку свою на пенек поставила, песенку завела, а Пахом за кустом притаился. Глядит, значит, вдруг чувствует, как его по плечу кто-то похлопал.
Обернулся Пахом — стоит позади него солдатик. Шинелька потертая, сапоги стоптанные, лицо худое, совсем щетиной заросло.
— Не угостишь ли махорочкой служивого? — говорит, — Давно иду, устал я, мил человек.
— Да ты поди в деревню, — отвечает Пахом, — там и на постой оставят, и махорочкой поделятся. Обрадовался солдат: — Спасибо тебе, мил человек! Да только еле иду я. Проводи ты меня до деревни, в долгу не останусь. Что ты будешь тут делать? Ну, как и впрямь служивый не дойдет один? Совсем он, видать, издалече…
Пахом — мужик сердобольный был, пошел провожать солдатика. В другой раз снова Пахом Дашутку соследить взялся. Та опять на полянку прибежала, песенку поет, веночек сплетает. Пахом наш глядел-глядел, да и сморил его сон. Устроился Пахом под кустиком и задремал. Проснулся — ан уж и свечерело! На полянке нет никого.
В третий раз решился Пахом глядеть в оба! Не дремать, с прохожими не заговаривать. Снова пришел за Дашуткой на полянку, за кустом притаился, глаз с девчонки не сводит.
Стоит этак, хоронится, а только слышит позади себя тихий такой вздох, с укоризной: — Эх, Пахом-Пахом… Разве ж я тебе не пособлял? Разве ж я тебе когда глаза отводил? А ты дитю позавидствовал…
Обернулся Пахом — нет никого. Глядь по сторонам — батюшки-святы! — а места кругом незнакомые! Посмотрел туда, где полянка была — нет полянки, и березнячка нет.
Один лес непролазный, темный, чужой. Только что деревня была видна, тропинка широкая, покосы, а тут с сплошь бурелом, колодья да выкорча. Куда идти — неизвестно.
Испугался тут Пахом не на шутку, за голову схватился. Заплакал, повалился на колени: — Прости ты меня, — говорит, — Правда твоя, жадность меня одолела, разум замутился. Проучил ты меня! Да только смилуйся, дома детишки малые. Ни разу я боле на чужое не загляжусь!
Плачет Пахом, горько ему, что по своей глупости да жадности деток сиротами оставит, да жену одинешеньку, да матушку старую.
Понял, что и солдатик тот неспроста на него вышел, и сон его сморил недаром! Тут бы ему понять, ан жадность-то все пересилила! Повинился Пахом, а слезы так и бегут, что градины.
— Ты чего, дядька Пахом? Горе у тебя какое? Охнул Пахом, открыл глаза, отер лицо — глядь-поглядь: вот и березнячок, и поляночка, и тропинка, и деревня, и покосы, а вот и Дашутка перед ним стоит, за рукав тянет. Как и не бывало наваждения.
— Пойдем, дядька Пахом, вместе. Ты захворал, чай? Так и пошли они в деревню вдвоем. Пахом пришел к себе, жену, детишек обнял, рад-радехонек!
Дашутка, как подросла, стала с подружками и подальше в лес захаживать. Всегда она песенку пела и гостинчик с собой несла, а уж и ей, и подружкам все грибы-ягоды-орехи открывались, полные корзинки девушки набирали.
Пахом тоже леса не оставил, ходил, еще дальше прежнего забредал. Все опасности в лесу его стороной обходили. Лес — он смелых любит, а пуще того — добрых да независтливых.
