Колдун на свадьбе * У Трошки Теплухина с дядькой Авдеем давнишняя война была. Как глянулась Трошке дяди Авдеева Марфушка, так словно черная кошка меж ними и проскочила. Дядька Авдей у нас зажиточным был когда-то. И хозяйство у него крепкое было, и дом ладный, и лошадка. Одна беда — как померла жена, так и полюбил он горькую пить. А уж кто до горькой охотник, тот, известно, не работник. Одна радость осталась у дядьки Авдея — дочка Марфуша. Работящая девушка, скромная, и к отцу ласковая. Бывало, придет дядька Авдей домой, уж она его усадит, ужинать соберет. — Опять ты, тятя, в кабак ходил? — Ходил, — плачет дядька Авдей, — Я тебе, Марфуша, платочек хотел купить, ан деньги-то все и порастерял! — На что мне платочек, тятя! А вот как бы ты не ходил больше в кабак-то, а? — Ни ногой больше, Марфуша! Вот как Бог свят! — клянется дядька Авдей. — Не божись, тятя, а лучше не ходи просто. — уговаривает его Марфуша. Сама-то знает, что завтра снова тятька в кабак свернет, да что поделаешь?
А Трошка Теплухин до того беспутный парень был, что и на сто верст окрест такого не сыскать. Вроде, не глупый и не ленивый, а бесшабашный. Все бы ему проказы учинять да шутки шутить, а уж в озорстве он удержу совсем не знал. И дружки у него были ему под стать, только балагурство на уме. Вот раз Трошка провадил Марфушу домой с посиделок, а дядька Авдей возьми да выйди на крыльцо. Увидал Трошку и кричит: — Чтоб я тебя боле тут не видал, разбойник! Ишь, на кого позарился! — А что? — смеется Трошка, — Может, я сватов к тебе зашлю! — Твоих сватов я поперек хребта оглоблей вытяну! И тебе уши наверчу, не погляжу, что не малой! Вот с того дня и пошла у них вражда. Трошке-то Марфуша по правде приглянулась, а дядька Авдей ни в какую! Моей, говорит, Марфе жених нужен толковый да до работы жадный, а этот только языком мелет, что помелом. Ну, Трошка и давай тому все поперек делать. Как увидит дядьку Авдея, так и давай того на смех подымать. То частушку обидную пропоет, то присказку сочинит. Люди головами качают, а сами посмеиваются. Марфуша услыхала однажды, попеняла ему: — Грешно тебе, Трофим! Отец ведь это мой! — Я, что ли, ему подливал в кабаке? — смеется Трошка, — Чай, на свои налакался! Ум-то ведь еще молодой, зеленый, не разбирает, где у человека горе. Обидно стало Марфуше. Перестала она на посиделки выходить, и на гулянья ее подружки звали, а она ни в какую. Кому приятно, когда родного отца на весь свет позорят!
Вот раз вышел дядька Авдей из кабака, а тут Трошка с дружками. Только Трошка частушку завел, а дядька Авдей схватил его за руку, притянул к себе да так ему ухо накрутил, что чуть не оторвал, да еще и при всех товарищах! И больно, и стыдно! Парень молодой супротив мужика, хоть и не трезвого, силой еще не ровен. Засел, значит, Трошка дома, хворым сказался, а сам боится на улице показаться — ухо-то распухло! А дружки его тем временем созоровать решили. У бабы Дарьи во дворе отловили поросенка, да к дядьке Авдею в сарай и закинули. Баба Дарья хватилась, побежала по деревне искать, соседей переполошила. Кто-то и услыхал, что у дядьки Авдея в сарае поросенок визжит. Разбудили дядьку Авдея, а он и лыка не вяжет. Марфуша с поля прибежала, руками всплеснула, запричитала… Долго тогда судили да рядили, а присудили-таки дядьке Авдею платить штраф. Всю ночь он на крылечке своем сидел. Голову руками обхватил, да так и сидел. Звала его Марфуша домой, звала, да и отступилась. А на утро уж нашли его мертвого.
Осталась Марфуша одна, совсем ей плохо стало. Куда ни пойдет, везде в спину слышит, мол, отец-то у ней пьяницей был, а потом и вором стал. Все ее дом обходят. Кто подобрее, тот молчком, а кто позлее, то с обидным словом. Погоревала Марфуша, потом закрыла ставенки, подперла дверь колышком, и отправилась в город. Как раз тут и обоз случился. Трофим тем разом во двор вышел, как она мимо его избы на подводе ехала. Увидала она его, вздохнула: — Видишь, как оно все обернулось, Троша?.. — Что ты? Куда ты? — спохватился Трошка, Марфуша только рукой махнула, отвернулась. Ох, и лихо же с того дня Трошке стало, хоть в омут! От товарищей своих беспутных он отдалился, а новых тоже не нажил. День, другой, ходит парень, как потерянный. Свет ему не мил, и ночью покоя нет. Пройдет, бывало, мимо заколоченного марфушкиного дома, сердце так и зайдется. Сел он как-то на ее крылечке вечерком, обхватил головушку руками, вот как дядька Авдей в последнюю свою ночь сидел, и заплакал. Будто пелена с его глаз упала! Понял он, отчего дядька Авдей горе горевал, да горькой же его и заливал, отчего помер он, когда вором его ни за что ославили, и отчего Марфуша от него отворотилась… Вся жизнь человечья ровно ковром перед ним расстелилась. До того Трошке это в тягость стало, что задумал он в лес пойти да там повеситься — в молодой-то голове мысли все больше шальные. А возле леса, поодаль от дороги, колдун у нас жил. Поговаривали, с самим Лешаком знается, да и прочая ночная сила у него на побегушках. Чудной то был человек! Придет в деревню, бывало, так ребятишкам баранок отсыпет, или сластей каких. А кого встретит на улице, так тому слово скажет. Что за слово такое, того друг-дружке не передавали, да и не всякому он его и говорил. Бегали к нему бабы за оберегами, девки за присухами, да сказывали, осердился он, кинулся на них с кулаками и погнал от своей избушки. Непростой был человек.
Вот Трошка в лес побрел. Идет, ровно пьяный, шатается. Будто сама земля к себе тянет, ступить не дает. Вдруг, видит, на тропинке, прямо перед ним колдун стоит, в руках полено здоровое, а глаза злющие, так и буравят! — А, ну-ка, постой! — говорит, — Ты кому это душу понес? Остановился Трофим, смотрит исподлобья: — Тебе что? Моя душа. — Ишь ты! — усмехнулся колдун, а сам поленцем в руке поигрывает. — Душа не твоя, а Божья! Ну, пойдем ко мне, потолкуем.
Пришли они в колдунову хибарку. Трофим подивился: опрятно у колдуна, тепло, травами пахнет, а в красном углу — образа. — Разве ж, — спрашивает Трофим, — колдуны в Бога веруют? — Больно скор ты людей судить, парень. От того и все твои беды, что башка не ведает, о чем язык мелет. Насупился Трофим: — Я, дедушка, к тебе в ученики не нанимался, чтоб тебя выслушивать! Думал, ты меня за добрым словом зазвал, а коли ты браниться, так я вольный! За порог и бывай себе! Вскочил Трофим, толкнул дверь — ан заперто! Толкнул сильнее — не открывается! Подбежал Трофим к окну, вдарил по нему локтем, да только в стену попал. Схватил кочергу, хотел кочергой в окно ударить, да сам себя по лбу ею и стукнул. Разозлился Трофим, а колдун, знай себе, посмеивается. — Что, наломался, парень? Али еще хочешь? Опустился Трофим на лавку, отдышался, притих. Понял, что за просто так колдун его не отпустит. — Что ж, наломал ты дров… — говорит колдун, — Придется теперь выправлять. — Что же мне делать? — спрашивает Трофим. — Посмеялся ты над людьми, теперь послужи-ка им. — Чем же я им послужу? Научи меня! — Это уж ты сам думай. — усмехнулся колдун. — В ученики ты ко мне, говоришь, не нанимался. — Прости ты меня, дедушка. — понурился Трофим. — Сдуру да с горячки сболтнул. — То-то же, — смягчился колдун. — Сколько же мне служить людям? Взглянул на него колдун исподлобья, сурово так. — Лет пятьдесят, — отвечает, — а то и все сто. — Да то ведь целая жизнь! — охнул Трошка. — Вон ты чего! — загремел колдун, — Надысь смерти искал, а теперь торговаться вздумал! Ты как же хотел, языком попусту молоть — за дешево? Заплакал Трофим: — Какой мне теперь торг, дедушка! А только мне одному не справиться. Помолчал колдун, потом хлопнул Трошку по плечу: — Ладно, парень, давай-ка спать, утро вечера мудренее, там и поглядим.
Улегся Трошка на лавке, каменным сном заснул. Перед самым рассветом видит он сон. Идет по летнему цветущему лугу дядька Авдей. Да не такой, пьяный да хворый, каким его Трошка помнил, а молодой да веселый, в нарядной рубахе, в смазанных сапогах, ровно на праздник. Трошка заробел было, да дядька Авдей уж увидал его и кричит, ласково так: — Трофим, а, Трофим! — Здравствуй, дядя Авдей! Куда ты, али радость у тебя какая? — Радость, Трофим, как не радость! Ведь такой праздник у меня скоро! — Какой же у тебя праздник? — Как же! — смеется дядька Авдей, — Большой, большой праздник в моем доме будет! И пошел дядька Авдей дальше, только сапоги поскрипывали. Тут Трошка и проснулся, а на душе так светло и тихо стало, точно летним утром на том самом лугу. Лежит Трошка, и глаз ему открывать не хочется. Так покойно на душе, будто друга повидал да всю ночь с ним беседу задушевную вел. Вдруг слышит — голос дядьки Авдея, будто издалека зовет: — Трофииим! Марфушу встретишь, кликни, чтоб до дому шла! Тут с Трошки весь сон разом слетел. Вскочил он с лавки, огляделся: луга никакого нет, нет и дядьки Авдея. И весь покой из души, словно рассветный туман, ушел.
— Вставай, Трофим! Уж я с Лешим чаи погонять успел, а ты все спишь! Колдун самовар на стол поставил, хлеба кусок отломил, разлил отвар травяной, да такой душистый. Позавтракали они. Колдун встал, на образа перекрестился три раза. — А ведь ты, дедушка, не колдун. — говорит Трошка. — И с лешаками ты не знаешься. Ты другого склада человек. — А ты поболтай у меня! — нахмурился колдун, а сам, вроде как, улыбнулся в усы. — Вот обращу тебя в пень корявый да поставлю у тропки, чтоб каждый об тебя спотыкался, тогда и поглядим, кто какого складу. — Эх… — махнул рукой Трошка, — Уж лучше пнем быть! Ни дядю Авдея я не поберег, ни Марфушу… Верно он ее за меня отдать не хотел, какой я ей жених был? Эх, дедушка! Кабы и впрямь ты меня мог пнем трухлявым сделать! Люди об меня и так всю жизнь спотыкались, слова доброго никто не сказал. — Ну, что ж, — говорит колдун спокойно, — То так, доброе слово и кошке приятно. Отер колдун бороду неспешно, снова к образам оборотился: — Прости ты меня, Господи!.. Ну, пойдем, внучек, скажу тебе доброе слово. Вышли они во двор. Колдун подошел к кусту орешника, сломил у того прут да как хряснет Трошку по спине! — Ты чего, дедушка? — подскочил Трошка, — Сдурел, что ли? — Довел-таки до греха, разбойник! — кричит колдун, — Я вот тебе покажу — пень трухлявый! — и хрясь второй раз. Побежал Трошка от старика по двору, а тот за ним, да хворостиной от души охаживает. — Я вот тебе! — приговаривает, — Легкой жизни захотел? Пеньку позавидовал? Гляди-ка какой! А, ну, сказывай, греховодник, чего делать собираешься? — Да не знаю я, дедка! — чуть не плачет Трошка. — Кабы знал, так не просил бы у тебя совета! — Ах, не знаешь! — пуще прежнего осерчал колдун. — Я об тебя зараз всю палку изломаю! Трошке — только поспевать уворачиваться! Вот изловчился он, вскочил на дровничок, перевел дух. — Ох, дедка, и драчливый же ты! Остановился и старик внизу, тоже дух переводит, но грозит кулачищем: — Ты у меня на этой крыше до морковкина заговенья сидеть будешь! — Больно уж ты суров, дедушка. Ведь мне совет толковый нужен, а ты за палку! — Совееееет? — прищурился колдун. — Уж тебе все дадено! Тебе чего Авдей-то велел? — Да ничего он мне не велел! — опешил Трошка. — Только ругались мы с ним все время… Поглядел на него колдун жалостливо, покачал головой и сплюнул: — Ну, и сиди там! Как есть ты пень трухлявый! — кинул хворостину и пошел себе.
И тут Трошку как осенило! — Стой, дедушка, стой! — кричит, — Правда твоя, велел мне дядька Авдей Марфушку до дома кликнуть! — Ну, слава тебе, Господи, вразумил Ты дурня этого! — говорит колдун, — Так что же ты делать теперь будешь? — Я, дедушка, пешком за ней пойду хоть на край света! — Вот так-то лучше! — усмехнулся колдун. — Вот и ступай себе, нечего тут околачиваться, внучек. А от меня вот тебе, держи-ка. — и подает Трошке коробочек, совсем крохотный. — Только вот что, внучек, ты мой подарочек откроешь, когда уж совсем невмоготу станет. А до того даже не заглядывай в него.
Поблагодарил Трошка старика и отправился в город. Разузнал он в деревне, к кому Марфуша могла податься. Сказывали, тетка у нее там живет, сразу за базаром, Федосьей Ильиничной зовут. Да еще сказывали, тетка-то неласковая, сварливая да крикливая, поди-ка, житье — не сахар Марфушке в ее доме. Добрался Трошка до города, разыскал улочку за базаром. Стал спрашивать у людей, где тут дом Федосьи Ильиничны, а никто ему отвечать не хочет! Как заслышат теткино имя, так отворачиваются. Одна только старушка не отворотилась, поглядела она на Трошку, покачала головой: — И на что ты туда только идешь, милый? Искал бы работу в другом месте! Плохой это дом, и люди там плохие. Ну, да что уж… Воооон туда ступай, в самый конец. Да гляди, во двор-то не заходи, стучи в окошко! Понял ли? — Отчего же так, бабушка? — спрашивает Трошка. — А там все и узнаешь, милый! Не забудь только — во двор не хаживай! Пошел Трошка в самый конец улицы. Стоит там дом, серый да неприветливый. День в разгаре, а все ставенки позакрыты. А вокруг дома — ни деревца, ни кустика, ни цветочка. Собак во дворе не слышно, котика-лежебоки не видать, тихо, ровно не живет никто. Подивился Трошка. Хотел было калитку толкнуть, да вспомнил, что старушка ему велела, и стучит в окошко.
Отворилась ставенка, высунулась голова, как есть крысиная: волосенки жидкие, носик остренький, а глазки так и сверлят. — Здравствуй, тетенька! — говорит Трошка. — Ты, что ли, Федосья Ильинична? Повела голова носом, глазки в Трошку так и вбуравились. — Ты кто такой? Ты чего тут? Только было Трошка хотел про Марфушку спросить, как вдруг слышит с правой стороны голос, вроде как дядькин Авдеев: работу ищу. — Работу ищу. — повторяет Трошка. — А что ты делать умеешь? — а глазки, точно гвоздики, в самую душу впились. «Ну, балагурь, как на деревне балагурил!» — слышит Трошка голос над ухом.
Подбросил он шапку вверх, и завел прибаутку: — Я, тетенька, и пахарь, и плотник, И шорник, и скотник! Будет ужо вам забота — Успевать подавать мне работу! Я к любому делу уручен, Да и на гулянке не скучен, Вот воровать, беда, Не обучен!
Затряслась голова от смеха, а Трошке только того и надо. — Нанимай, тетенька, не прогадаешь! — А вот, погоди! Приедет муженек, он тебя испытает! А пока иди-ка на двор, подожди там. А Трошка помнит про старушкин наказ, на двор не хаживать! — Э, нет, тетенька! В ворота любой дурак войдет, а я — гляди, как! Ухватился за подоконник да и вскочил в окно.
— Ишь, какой шустрый, разбойник! — ворчит тетка. Глядит Трошка по сторонам: темно в избе, по стенам черные тени пляшут, холодом да сыростью тянет. Чисто склеп! — Что ж, — спрашивает, — тетенька, вы тут одни живете? Ох, и скучно же вам, поди! — Пошто одни? Живет с нами сирота, работница. Да вот и ты будешь, коли испытание пройдешь. — захихикала тетка. — Ладно, — говорит Трошка, — вместе все веселее. А ты, тетенька, кликни-ка свою работницу, да пусть она меня накормит! А то с голодухи-то я не работник. Поглядела на него тетка колючими глазами, пожевала губами сердито: — Уж и то верно. Нам ведь работник-то — ох, как нужен! А муженек у меня — ох, и придирчивый! Но уж уговор — не угодишь ему, пеняй на себя! Вытолкала она Трошку в сени, и кричит: — Марфа! А, Марфа! Где ты шатаешься, лентяйка? Ну-ка, накорми мне этого молодца!
Обернулся Трошка, и увидал Марфушку. Узнала и она Трошку, обомлела. — Что стала, как истукан? — бранится тетка, — Собери ему, что от обеда осталось. Силы ему понадобятся, хозяин вернется — будет ему задачка! Повела Марфуша Трошку в другую избу, дверь прикрыла поплотнее, схватила его за рукав и к окну тянет: — Беги отсюда скорее! Беги, пока хозяин не вернулся! — Я, Марфуша, за тобой приехал, никуда я без тебя не побегу. — отвечает Трошка. — Да знаешь ли ты, что теткин муж — колдун? Никак его работу не справить, на двор ступить-то нельзя! Кто на его двор ступит, тот камнем станет — мертвая там земля. — Вон оно что! — смекнул Трошка, — Ничего, Марфуша! Что-нибудь придумаем! — Ох, пропадешь ты, Троша! — заплакала Марфуша. — Станешь камнем! — Лучше уж камнем быть, чем пнем трухлявым.
Вот ближе к ночи загремели ворота, залязгали засовы — хозяин воротился. Шагнул он в избу, глянул на Трошку — у того аж зубы застучали, до того страшен ему хозяин показался! — Ну, — говорит, — ты, что ли, тут в работники просишься? А знаешь ли ты, что прежде я тебе задам три загадки, а? — Э, нет, дядька! — осмелел Трошка, — У меня с твоей хозяйкой про одно испытание уговор был, а про три — не было! — Ишь, какой перечливый! — рассердился колдун. — А ты, дядька, меня еще не нанял, не покрикивай! — Смелый выискался! А давай с тобой так: коли не справишься с моими загадками, будешь ты у меня сто лет задаром работать. А коли справишься, любое твое желание исполню! — По рукам! — говорит Трошка. — Ну, так вот тебе, умник, первая загадка! Скажи-ка мне, об чем я сейчас думаю?
Задумался Трошка. Как же можно узнать, что у другого в мыслях? Чужая голова на то и чужая, что в нее не заглянешь. Никак простому человеку до такого не додуматься. Хитрый старый! Ведь только и ждет, как бы меня обмануть да сто лет потом из меня душу вытягивать!.. Э, постой-ка! Да вот об этом-то он и думает! — То загадка простая, дядька! — засмеялся Трошка. — Думаешь ты, как бы обмануть меня половчее! Усмехнулся хозяин. — Верно! Справился с первой загадкой, теперь посложнее будет. Спроси-ка теперь ты меня, да такое, о чем я не знаю! Снова Трошка задумался. Ведь он чего сам не знает, с помощью колдовства сразу проведает! Поди, нечистой-то силе все земные дела ведомы, все, что ни есть на земле, про все она прознать может. Все-то тут посчитано, каждая песчинка… Эге! На земле-то вы озоровать горазды, а справься-ка с тем, чего на земле нет! — Вот поглядим, дядька, какой ты сам мастер загадки отгадывать! Скажи-ка мне, сколько звезд на небе? Затрясся колдун, заскрежетал зубами, ногами затопал, аж позеленел весь. — Ладно, — хрипит, — и тут твоя взяла! Но уж теперь берегись! Задам я тебе работу! Поди на мой двор, да принеси в дырявом ведре из высохшего колодца воды, да полей сухой куст, чтоб на нем листва зазеленела.
Опечалился Трошка. Обманул-таки его хозяин, задал задачу не по силам! Как такое исполнить? Дырявым ведром и из полного колодца воды не наносить, а уж из высохшего и подавно! Да и на двор ступишь — камнем станешь. Совсем невмоготу… Тут вспомнил Трошка про коробочек берестяной, что ему старик дал. Видно, пора его открывать да помощи просить. Вышел Трошка в сени, только коробочек приоткрыл, как зазеленела узенькая тропочка под ногами. Пошел он по ней, и привела она его к колодцу. Гдядит Трошка, а вода в колодце через край плещется, да такая чистая, прозрачная, аж светится! Зачерпнул он ведро — стоит вода в ведре ровнехонько! Плеснул водой на куст, глядь — сухие сучья соками налились, заколыхались, и листочки распустились, нежные, светленькие! — Вот тебе и мертвая земля! — ахнул Трошка. — Врешь, дядька! Земля мертвой не бывает, бывает хозяин недобрый! Зачерпнул он ладонью воду и плеснул на землю, и ещё, и ещё! Зазеленела травка там, где вода упала, цветочки показались, букашки выбрались. Выскочил хозяин на крыльцо, кулаками трясет, ругается: — Ты что делаешь, разбойник! Уходи с моего двора подобру — поздорову! — А ну, дядька, отпускай со мной Марфушку! Да верни людей, кого ты в камни обратил!
Тут уж и светать стало, где-то петух пропел. Задрожал колдун, как осиновый лист, бросил свою палку на землю, топнул ногой, и все каменья тут же в людей превратились. — Ступайте все по домам, — говорит Трошка, — Нечего на такого хозяина работать! Выплеснул он остатки воды на хозяина, да на дом его, словно на уголья раскаленные — все в пыль и обратилось. А тетку бранчливую, Федосью Ильиничну, Трошка простил. Марфушка упросила. Велел ей пойти наняться самой в работницы да людей больше не обижать злыми словами. Вернулись Трофим с Марфушей в деревню — свадьбу справили! Вот и пришел праздник в дядьки Авдея дом! Дедушку на праздник тоже позвали, а как же! Люди-то сначала испугались: как так, колдуна да на свадьбу? А Трошка с Марфушей его усадили, попотчевали, как дорогого гостя. Да и не колдун он вовсе был! А кто был? Да так. Другого склада человек.
Приданое * Часть 1 — Не ту девчонку выбрал, молод еще Пашка, ветер в голове. Что взять с её родителей, там еще двое младших.
– Григорий не скрывал своего огорчения, и делился с женой Любой всем, что было на душе.
— Ну не на родителях он жениться собрался, Аля — девчонка красивая, понять Пашу можно.
— И что с той красоты?! Вот если бы деньжат на дом подкинули, или хотя бы на мебель, все легче было бы жизнь семейную начинать. А так нам с тобой придется вкалывать, старшему помогли, теперь на младшего волохать.
— Гриша, ну что ты такое говоришь, это же сын родной, — Люба, взяв выглаженное белье, перенесла в спальню, на ходу реагируя на слова мужа, — к тому же Паша уже напрямую сказал, что женится на Але.
— Вот потому и говорю, что сын родной…
— Да я и сама не в радости от Пашиного выбора, — Люба вздохнула, — живут Гавриловы, хлеб жуют, а еще в передовиках Гена-то…
— Ага, в передовиках, — Григорий усмехнулся, — грамоту каждый год дают. А чего с них этих грамот? Солить их что ли, или сортир обклеить.
Работал Григорий в МТС, звезд с неба не хватал, зарплата идет и ладно. Зато дома они с Любой, как кроты. И скот держат и огород огромный садят, лук сдают, мясо сдают, — ну а что, все по закону, советская власть разрешает.
Григорий думал, женится Пашка, встанет на очередь на машину, через год-другой они с Любой деньжат отвалят молодым. А пока домик в райцентре можно купить, чтобы отдельно жили. В складчину, конечно, со сватами. Григорий снова покачал головой: — Какая теперь складчина, с кем складываться, с Гавриловых ничего не возьмешь… За окнам затарахтел мотоцикл, Люба сразу в окно: — Паша приехал, ты уж, отец, помягче с ним.
— Здорово, родители! – Высокий плечистый Пашка радостно, с огоньком в глазах, посмотрел на мать, потом на отца, заметив, как умолкли они, увидев его.
— Ну, здорово, виделись же утром, — Григорий, несмотря на свое огорчение, всегда был рад сыну и гордился им. – Чего такой веселый, премию дали?
— Нет, рано премии выдавать, осенью обычно награждают. Я о другом хотел поговорить: надо бы к Алиным родителям сходить, обговорить что ли про свадьбу.
— А вы, сынок, точно решили? – Вкрадчиво спросила мать.
— Так еще весной решили.
— Эх, Пашка, а если бы ты пораскинул хорошенько, да представил свою будущую жизнь, может и передумал бы… Как жить-то будете? Ну мы с матерью поможем, чем можем, а от Гавриловых помощи не жди, за дочкой никакого приданого не дадут.
— Батя, ты чего, какое приданое? В двадцатом веке живем, мы и сами себе заработаем.
— Ладно, посмотрю я, чего вы там заработаете, Алька еще в техникуме учится…
— Да скоро уже окончит, — Пашка старался успокоить родителей.
— Ну, что, мать, — Григорий обратился к Любе, — когда наведаемся к будущим сватам?
— Да хоть в следующую субботу, — Пашка сразу вставил свои слова.
— Ну, так скажи зазнобе своей, пусть родителей предупредит, а то может там нас и не ждут…
— Ждут, конечно, ждут! – Заверил Пашка.
До субботы еще почти неделя. Пашка с Алей все эти дни обсуждали, как все пройдет, казалось, все просчитали, договорились, что будут молчать и соглашаться, — в их же интересах.
Нина и Геннадий Гавриловы встретили гостей, немного волнуясь, старшую дочь замуж предстоит отдавать. Пашка им нравился, к тому же из хорошей семьи, трудолюбивой.
Нина почти сутки готовилась, стараясь приготовить больше угощений. Дочка Аля, надев голубое платье, которое не так давно купила в городе, помогала матери, поглядывая в окно. Наконец Жигули Красиковых подъехали к воротам.
Женщины улыбались, мужики пожали друг другу руки. Хозяин дома суетился, приглашая гостей, Григорий был сдержан, Пашка с Алей смущенно переглядывались.
Вскоре обстановку разрядили, вилки стали мелькать чаще, разговоры громче. – Ну, допустим, осенью сыграем свадьбу, — начал Григорий, — жить где-то надо молодым. У вас, я гляжу, самим тесно… Можно и у нас, конечно, но это временно, все равно захотят отделиться, значит надо отдельное жилье, покупать что-то надо.
— Так сразу и покупать?! – Геннадий подхватил тему.
– Мы вон с Ниной, пусть не сразу, но со временем дом построили, так и молодые поработают, и тоже свое жилье будет. А пока пусть хоть у нас во времянке живут.
— Во времянке! И что это за жизнь? – Григорий надул губы. – Я говорю: надо помочь молодым встать на ноги. Мы с Любой можем деньгами помочь, да и холодильник можем подарить, чай не бедные…
— Это что получается, мы что ли бедные?- Геннадий и не заметил, что хватил лишнего.
– Да я работаю, как вол, у меня вон грамот полный комод…
— И куда их эти грамоты? – Люба уже незаметно надавила ногой на ногу мужу, но тот даже не отреагировал и продолжал: — Вместо обоев если эти грамоты. Я к тому, что за каждой девИцей приданое должно водиться.
Теперь вспыхнула маковым цветом хозяйка дома Нина: — Так я готовлю приданое, вон подушечки, постельное, полотенчики… вы не подумайте, у меня дочка не бесприданница.
— Да хватит тебе, папа, чего завелся, какое приданое в наше время, сами справимся, — Пашка чувствовал себя неловко, незаметно держал за руку Алю.
— А что я сказал, дело житейское: обсуждаем, как жить вам начинать, — оправдывался Григорий.
— Нет, ты не так сказал, ты на бедность намекаешь, а мы не бедные, хоть и не можем денег на дом отвалить, — сказал Геннадий.
– И если дочка наша вам не ко двору, так и скажите. Мы навязываться не будем.
— Папа! – Аля подскочила, с укором посмотрела на отца.
— Сядь, дочка, тут разговор такой пошел, что приданого мы за тобой не даем, и зачем тебе такие родственники…
— Геннадий Петрович, я так не думаю, не надо мне вашего приданого, — теперь уже встал из-за стола Пашка.
— Эх, Пашка, говорю же я: одна любовь у тебя в голове, о будущем не думаешь, — Григорий тоже поднялся, следом вышла из-за стола Люба, извиняясь, сказала: — Видно день не тот, вы уж не серчайте, все наладится, — пообещала она хозяевам.
Хозяева попытались сгладить ситуацию, но уже все было испорчено, и разговор явно не клеился. Аля с Пашкой вышли первыми и спрятались за старой сосной.
— Не обращай внимания, отец у нас хозяйственный, ему бы все в дом, все бы что-то строить, — ну такой вот он.
— Да и мой хорош, — согласилась Аля, вечно у него гордость впереди его самого бежит, мог бы и промолчать. И что теперь делать, Паша? Я ведь и в самом деле пока еще учусь в техникуме, мне, кроме родителей, помочь некому.
Пашка обнял девушку, стараясь успокоить ее: — Ну, я же работаю, неужели я тебя не прокормлю. Так что выше нос, Аленький мой цветок, не пропадем. Правда, свадьбу не придется, наверное, сыграть, ни мои, ни твои на свадьбу денег не дадут.
— Да это ладно, так можно расписаться, — Аля была согласна на любой сценарий, лишь бы вместе с Пашкой. Хотя в душе мечтала о белом платье и фате, как и любая девчонка в ее возрасте. (продолжение следует)
Автор :Татьяна Викторова Художник Екатерина Зерновая
Часть 2 . Свёкор — Ну, ты смотри-ка, молчит сын, про женитьбу не заикается. А всё ты, Гриша, виноват, напугал всех «приданым», вот и расстроилась свадьба.
— Да она и не настраивалась эта свадьба, так что не спеши, Люба, придет время – обрадует сын.
— Я спрашиваю его: как там у тебя с Алей. А он молчит, иногда скажет: все нормально. А что у них на уме, не знаю.
Так прошло лето, потом и осень. Наступила зима. Вместо свадьбы Аля готовилась к диплому, Пашка работал.
— Ну, что, когда скажем? – Пашка и Аля, разморенные первыми летними днями, накупавшись, сидели на берегу. – Или промолчим?
— Нет, Паша, молчать нельзя, мои обидятся.
— Так и мои тоже. Значит, скажем, что уезжаем в город, будем работать, снимать жилье.
Но планы влюбленных поменялись в тот же вечер.
— Как это распишетесь? А свадьба? Мы старшего женили по-людски, и тебя женим.
— Правильно, Гриша, пойдем к Гавриловым о свадьбе договариваться, — предложила Люба.
— Хватит, сходили уже, сколько раз можно сватать. Пусть сами к нам идут.
— Как ты себе это представляешь, год почти не общались, и вдруг они сами придут, не получится.
— Ну, сама там как-нибудь с матерью Алькиной поговори, позови к нам, обсудим это дело.
— Хорошо, договорюсь с Ниной. Только и ты, будь добр, не заикайся про приданое, не напрягай обстановку.
Григорий махнул рукой: — Да и так понял, что с них взять, кроме подушки с периной ничего девке не дадут.
Пашка слушал молча, и несколько раз порывался отказаться от свадьбы. Ему уже все равно было, лишь бы расписаться. Но согласие родителей заставляло смириться.
Благодаря Любе, Гавриловы все же пришли к ним. О неудачном сватовстве не вспоминалось, лишь при встрече Григорий сказал, что сватовство состоялось еще в прошлом году, теперь надо решить, как поженить детей. Геннадий тоже выглядел смирным. Договорились на удивление быстро, и по деньгам сошлись. К тому же Пашка за этот год почти не тратил зарплату.
— У нас хоть и трое детей, а старшую дочь как положено выдадим замуж, — огласил Геннадий. – Мы вот диван решили подарить…
— Ну а мы холодильник, ну и так, деньгами дадим, — сказала Люба. – Да и вообще, что подарим, то и ладно, а потом разберутся, со временем поможем.
Геннадий молча кивнул. Григорий промолчал. Женщины, наконец, облегченно вздохнули, заняв себя разговорами о продуктах.
— Гулять у нас будем, — предложил Григорий, — у жениха, вроде как положено.
И тут поднялась Аля: — Мебель – это хорошо, только самое главное приданое – вот оно, со мной. – Девушка достала из сумочки диплом и подала его Григорию.
Это было настолько неожиданным, что все замолчали, Люба с Ниной даже немного испугались, как бы мужики вновь не сцепились словесно. Аля невозмутимо подала диплом Григорию: — Посмотрите, это мой диплом об окончании техникума.
Все ожидали, что хозяин дома вспылит, или отмахнется от красного диплома, который ему совсем не нужен. Но Григорий молча взял документ, не торопясь открыл его, и также не спеша закрыл и вернул Але, удостоив только одним словом: — Уважаю. – Сдержанно сказал, удивив всех еще больше.
И что имелось ввиду под этим словом «уважаю», не все поняли. То ли Алю уважает, то ли ее учебу, результатом которой стал красный диплом.
Расписавшись в местной администрации, молодые переступили порог дома родителей Павла. До самого вечера было шумно. Григорий и Геннадий, уже веселые, мирно беседовали. Стихла музыка, и остались самые близкие.
А через два дня молодожены уехали. Григорий ворчал, что могли бы и в районном центре остаться, со временем дом купить или построить.
— У невестки нашей уже работа в городе есть, — подсказала Люба, Паша тоже устроится, — она вздохнула и сказала с сожалением: — Хотя лучше бы рядышком были.
* * * * *
Через пять лет в молодой семье рос Андрейка. Алю, несмотря на молодость, назначили заместителем главного бухгалтера.
— Слушай, Аля, — сказал как-то Павел, — может не стоит связываться с институтом, у тебя же есть образование, и должность хорошая, ты уже заместитель.
— Паша, я уже учусь, это же заочно…
— Ну, все равно нагрузка: работа, учеба…
— Поняла я тебя, Паша, потерпи, отучусь, вздохнем свободней.
Но в первый же год учебы размолвки в семье стали случаться все чаще.
— Гриша, я тут Нину встретила, она была у детей на днях. Так вот не все ладно у Паши с Алей, там уже чуть ли не до развода доходит.
— Да ну! – Григорий, до этого монотонно ел, и казалось, ничто его не могло смутить. – Не может быть, у них же сын, внук наш. Вот тебе и любовь…
— Поехали завтра к ним, — предложила Люба, — сметану отвезем, узнаем, как там.
Вчетвером они сидели в просторной комнате общежития, где жили Аля с Павлом. – Что-то вы без энтузиазма нас встретили, — начал Григорий, — хмурые какие-то оба.
— Да все нормально, — сказал Пашка.
— Нет, не нормально, — Григорий нахмурился, — у вас сын растет, а вы тут отношения вздумали выяснять через пять лет. Как это понимать?
— Вы сами знаете, у меня сейчас не только работа, но и учеба, это все временно, а Паша слишком нетерпелив, — призналась Аля.
— Я очень терпеливый, просто надо вовремя обед готовить, ты все-таки хозяйка, жена моя. А тебе все некогда, тебя уже на семью не хватает.
— Ой, правда, Аля, все же хорошо было, пока в институт не поступила. – Люба сразу заняла сторону сына.
– У тебя же ребенок, муж есть, семья, в конце концов. Ну, какой смысл был поступать в институт, когда у тебя и так уже должность есть. Другие только мечтают, а тебя уже назначили, ты и без института толковая девчонка. Лучше вовремя супчик сварить, Паша работает, придет домой, а тут пусто, — ну что это такое.
Григорий кашлянул, как будто предупреждая, что вступает в разговор. Аля только и успела подумать, что в дело вступает «тяжелая артиллерия», уж свёкор выскажет все и про приданое вспомнит.
— А ты когда домой приходишь? – Обратился он к сыну.
– Кто первый дома? Ты или Аля?
— Сейчас я чаще первым прихожу.
Григорий посмотрел на плитку, которая стояла на кухонном столе, потом на кастрюли, стоявшие в открытом шкафу. Кивнул в их сторону и сказал сыну: — Ну, так если приехал первым, берешь кастрюльку, наливаешь воды, ставишь на плиту и… варишь суп. Ну, или картошку поджарь, тушенку домашнюю мы вам привезли, сметана есть, овощи тоже. Аля придет, вместе поужинаете.
Пашка, Аля и Люба не могли произнести ни единого слова, осмысливая сказанное. Но Григорий был серьезен.
– Из-за чего сыр-бор? – Снова обратился к сыну и невестке. — Вы пожениться хотели? Хотели. Ну, так и договаривайтесь теперь, а нас не дергайте своими разборками из-за кастрюлек. И ты, мать, не переживай, — он обратился к Любе, не останется сын голодным, давно не ребенок. – Григорий поднялся: — Ну, поехали мы.
После этого разговора, кто первый пришел, тот и готовит. Оба перестали перекладывать друг на друга обязанности по кухне, и со временем вопрос этот совсем отпал. Самым беспокойным временем были сессии, но и этот период оба выдержали.
Через несколько лет Красиковы надумали отметить 50-летие Григория, — дата солидная, можно сказать золотая. К этому времени учеба Али была позади, она уже успела поработать главным бухгалтером и перешла на другое более крупное предприятие. Поговаривали, что станет финансовым директором. Паша, глядя на жену, заочно окончил механико-технологический техникум. Жили они теперь в своей квартире.
— Что отцу дарить будем? – Спросил Павел.
Аля задумалась. – Можно, конечно, деньгами. Ну и подарок все равно нужен.
За все эти годы Аля никогда не называла свёкра папой. Сначала считала, что есть у нее свой отец, а это отец Павла. Но когда Григорий сказал собственному сыну, что он и сам может сварить, Аля часто вспоминала этот разговор, поменяв мнение о свёкре.
Столы в зале стояли буквой «П», гостей собралось много. Юбиляр раскраснелся от внимания, принимая поздравления.
— Давай ты начнешь, – шепнул Павел.
Аля и сама хотела первой сказать. Она поднялась, держа в руках открытку, хотя помнила все слова наизусть. Удивительно сочеталось в Григории и его суровость, и его справедливость, — теперь Аля это точно знала.
– Дорогой наш, папа! – Голос у нее слегка дрогнул, а Григорий замер, глядя на невестку.
– Мы вас очень, очень любим! Спасибо вам за всё! – Она еще долго говорила. Женщины прослезились, мужчины тоже расчувствовались.
— Спасибо, дочка! – Григорий поднял бокал. – Спасибо, сын! Спасибо, дети! – Григорий повторил это несколько раз. Потом он долго разговаривал с Геннадием, со своим сватом.
– Гена, какая хорошая у тебя дочка! – Признался он.
— А у тебя сын хороший!
— Гена, ты молодец, не только грамоты собирал, каких детей вырастил!
Грамоты в этом разговоре были уже ни к чему, Григорий и сам не понял, зачем вспомнил про них, и так понятно: Геннадий всегда в передовиках ходил. Алин отец встрепенулся, потом понял, что Григорий сказал это вовсе не со зла. В его глазах, и в самом деле, можно было прочитать благодарность и гордость за невестку.
И после юбилея Григорий, рассказывая родственникам и знакомым про сына, всегда отмечал невестку добрым словом, гордился ее образованием.
– Сама! Понимаешь, сама добилась! Аля у нас умница. И Пашка у нас молодец! – Он многозначительно поднимал указательный палец вверх: — Молодцы!
Приготовление: 1. Отварите стручковую фасоль в подсоленной воде. 2. В глубокой сковородке обжарьте до золотистого цвета репчатый лук, опустите в сковороду фасоль и влейте немного отвара, в котором она варилась. 3. В течение 5 минут тушить на слабом огне. Чеснок очистить, свежую зелень мелко нарезать, положите в фасоль. По вкусу можно добавить красный или чёрный молотый перец. 4. Добавьте взбитые яйца, всё перемешайте, закройте крышку и сразу же снимите фасоль с огня. 5. Перед подачей на стол готовую фасоль можно украсить измельчёнными грецкими орехами.
