Ночь без сна была очень длинной. В голову лезли всякие мысли, одна тяжелей другой, казалось, что рассвет не наступит никогда. Перед звонком будильника, ей удалось немного задремать, но сон был нехороший, тревожный и очень чуткий. Рядом храпел муж. Этот храп, его запах, он сам,его , вечно разбросанные грязные носки, которые ей приходилось за ним убирать и класть в стиральную машину, давно раздражали её, но квартирка , хоть и из двух комнат, была настолько маленькой, что еще одно кроватное место поставить не было никакой возможности, вот и спали они вдвоём на общей двуспальной кровати. Как и когда это случилось, что они с мужем стали друг другу не просто чужими людьми, а людьми, которые настолько далеки друг от друга, что им даже и разговаривать то было не о чем, она уже и не помнила. Ничего, кроме раздражения и озлобленности между ними уже давно не было. Она знала, что у него нет никакой другой женщины. Если бы была и он ушел к ней, освободив от этого совершенно ненужного , тягостного для неё брака, она была только счастлива. Но он не уходил, идти ему не было куда и не было к кому. У неё тоже никого не было, не случалось у неё ни романов, ни флиртов, а хотелось, и очень, но ничего не получалось, как она не старалась. Вечером, после работы, муж садился за старенький компьютер во второй комнате, а она устраивалась со своим ноутом в спальне, на кровати. Ужинали они тоже порознь, каждый своё. Так и коротали они вечера в разных углах своей маленькой квартирки, не сказав друг другу ни одного слова за целый вечер. Однажды муж сказал, что уезжает на несколько дней с приятелями на рыбалку. Она облегчённо вздохнула, хоть несколько дней без него, одной… красота и счастье … Как только за ним закрылась дверь она , перестелив бельё на кровати, сделала большую уборку, вычистив всю квартирку, напекла пирогов, включила свою любимую музыку на полную мощь и зажила счастливой жизнью. Муж в предполагаемый день не вернулся, не вернулся он и через неделю, не было его и через две недели. Она не волновалась, не объявляется, ну и ладно, ей же лучше. Когда его уже не было около месяца, она немножко взволновалась и позвонила тому приятелю , с которым он обычно ездил на рыбалку. Приятель сказал, что вернулись давным-давно, всё в порядке было и он понятия не имеет , где находится её муж. Через несколько дней она съездила к нему на работу, там сказали , что его давно уволили по сокращению штатов и никто не знает, где он и что с ним. Волнение её увеличивалось, появились всякие нехорошие мысли, вспомнились истории о пропаже людей. Она пошла в полицию и написала заявление о пропаже мужа. Теперь муж уже не казался ей таким уж раздражающим, она хотела любой ценой вернуть его, знать , что он жив, что с ним ничего плохого не случилось. Она искала его всюду, в больницах, в морге .Муж пропал.Тоска, боль и огромный страх полного и безнадёжного одиночества на все остававшиеся годы жизни… она даже боялась об этом подумать.Она винила только себя в том, что так вот запросто потеряла единственного своего родного человека. Его не было нигде. Совсем. Вечерами, стоя у окна, она всматривалась в темноту за окном и молила Бога, чтобы он вернул ей её мужа. Прошло несколько месяцев. Она вся извелась, постарела, подурнела, жизнь была не в радость. Однажды она его увидела, он был в компании бомжей. Это точно был он, она побежала за ним , стала звать, но тот, которого она приняла за своего мужа, быстро скрылся и исчез в ближайшей подворотне. Но она точно знала, что это он, её муж. Она стала караулить этого человека и действительно, это оказался её пропавший муж. Грязного, вот уж действительно теперь по-настоящему вонючего, она притащила его домой, посадила в ванну, собственноручно отмыла, накормила и только потом осторожно спросила, что это всё значит?. Он ответил ей очень тихо и горько , -«я же надоел тебе, еще и без работы остался…». Стыдно, стыдно было и очень больно, что вот так просто , она могла потерять единственного родного человека. Ведь больше то у неё никого , кроме мужа ,и не было. Горькие слёзы, слёзы раскаяния, обновления и счастья, что муж всё же нашёлся, лились из её глаз…
Это была странная дружба. Одноклассники не понимали, почему задира и хулиган Ванька Ветров взял под своё покровительство этого увальня из деревни Ивана Быкова.
Внешне мальчики как чёрное и белое: Ванька невысокий (отчего он в тайне страдал), щуплый, с копной светлых растрёпанных, волос.
Иван на полторы головы выше. В коротких брюках (отчего он мучился) и с мощным кулаком. Темные волосы и черные большие глаза с длинными ресницами делали его похожим на телёнка. Наивного и беззащитного.
И по характеру ребята как лето и зима: Ванька острый на язык, мог заболтать любого. Вспыльчивый, задиристый, но весёлый. И в принципе мальчик не злой, просто ему важно доказать своё лидерство.
Иван: молчун, смущается деревенского говора. Медлительный, спокойный, но стеснительный: в самый неожиданный момент его щеки краснеют, отчего он смущается ещё больше и опускает длинные ресницы.
И вот эти два полярных человека подружились. Как это произошло, никто и не понял, даже они сами.
Иван пришёл новеньким в 4 А. И его посадили за единственную свободную парту: к Ване. А к концу дня они уже были друзьями, не разлей вода.
Разве такое случается? По-видимому, да, потому что следующие три года они также просидели вместе. А позже выяснилось, что и дни рождения у них в один день. И Ванька в шутку говорил всем, что они братья-близнецы.
Причина их внезапной и крепкой дружбы открылась случайно.
Мальчики уже учились в 7-ом классе. И их родителей вызвали к директору. Из-за драки. Нет, не между собой, а с пацанами из параллели.
Для мамы Вани краснеть в кабинете директора — дело привычное. А вот мама Ивана, полыхая гневом, тащила сына за руку, решительно настроившись выяснить, как её абсолютно неконфликтный сын был втянут в драку.
Возле кабинета уже стояли Ветровы: мама с поджатыми губами, и сын всем видом показывающий, что плевать он хотел на всё вот это. Быковы подошли. И не успели мальчишки опомниться, как родительницы воскликнули в один голос:
— Любка! — пробасила мама Ивана.
— Настя! — воскликнула мама Вани.
Мальчики переглянулись, пожали плечами. Но ничего спросить ничего не успели: их позвали в кабинет. Мамы и там вели себя странно: ёрзали на стульях, украдкой улыбались, поглядывали друг на дружку горящими глазами. Директор, махнув рукой, отпустил горе-мамаш, какой прок от таких бесед? Сразу видно в кого дети пошли…
В коридоре мамы едва успели отойти от кабинета, кинулись обниматься:
— Любаша! — басила мать Ивана.
— Настюша! — звенела мать Вани.
Ваня с Иваном смотрели на них, не отрываясь: что это вообще?
А тут случилось невиданное: родительницы волевым решением забрали детей из школы, даже не удосужившись поговорить с классной. Пусть отдохнут денёк, ни от кого не убудет! — решительно заявили они и потащили сыновней из школы.
— К нам? Мы тут рядом живём! — предложила Люба Ветрова.
— Так и мы рядом — смеялась Настя Быкова — пошли к нам!
Решили сперва к Ветровым, а потом к Быковым. Мальчики по-прежнему, ничего не понимая, шли за родительницами, и строили немыслимые предположения: а может они сёстры, разлученные в детстве? А может подруги детства?
А может вообще завербованные шпионки?
Но всё оказалось иначе. И вскоре им рассказали следующее:
— Дело так было, пацаны, — басила Настя — с твоей мамой, Ванечка, мы лежали в одном роддоме, у нас в посёлке.
— Подожди, Настя, я с начала расскажу — щебетала мама Вани — нас с отцом пригласили на свадьбу к его однокурснику. Я на седьмом месяце уже была, живот небольшой совсем и мы решили ехать в гости, за 100 км.. А ты вдруг решил родиться!
— А я уже в роддоме была, мне вот-вот рожать — добавила Настя — а Любка такая маленькая, беззащитная как птенчик пришла. Да ещё и не местная, врачи не хотели с ней возиться. Пришлось мне заступаться.
Друг это тот, с кем легко говорить и не сложно молчать(фото из открытых источников) — В общем, родили мы вас вместе и положили нас в одну палату. Не знаю, что бы я без Насти делала: взяла она меня под свою опеку, от злых санитарок защищала, медсестёр гоняла. Её муж еды нам на двоих приносил: в роддоме кормили не ахти. А папа твой, домой уехал, работать ведь надо. А до города больше 100 километров, не накатаешься каждый день, машины то у нас не было. И вот на фоне этих переживаний у меня молоко пропало — вздохнула мама-Ветрова.
— Зато я доилась за двоих — засмеялась мама-Быкова — ты, сын, хоть и ел хорошо, а оно всё равно лилось. Вот я и предложила Ванечку подкармливать. Жалко, что ли?
— Да что там подкармливать? — воскликнула Люба — Целый месяц ты кормила его! Вы же оба инфекцию подхватили, нас выписали только через месяц. Раньше быстро не отпускали из роддома.
— Ага, так и куковали мы вчетвером весь месяц: к нам не пускали, нас не выпускали. Так я двоих и кормила. Положу, бывало обоих на разные руки, вы и сосёте дружно. А как пеленки испачкаете, Люба вас моет…
— Братья вы, молочные, мальчики! — объявила Люба — хоть и разные как день и ночь. Но ведь смогли почувствовать друг дружку. Подружиться… Как же хорошо, правда?
…Ещё долго щебетали мамочки на кухне…
Ещё долго… Всю жизнь берегли два Ивана свою дружбу. Разные как лёд и пламя. Близкие как братья.
Все равно что за снегом идти в Африку, а за новою книжкой стихов — в мебельный и уныло просить со слезой в голосе адрес господа бога в бюро справочном, все равно что ругать океан с берега за его невниманье к твоей личности, все равно что подснежник искать осенью и, вздыхая, поминки справлять загодя, все равно что костер разводить в комнате, а гнедого коня в гараже требовать, и упорно пытаться обнять облако, и картошку варить в ледяной проруби, все равно что на суше учить плаванью, а увесистый камень считать яблоком, все равно что от курицы ждать лебедя — так однажды решить, будто ты полностью разбираешься в женском характере!
Миша спешил — дотемна надо проскочить Антиповку, там по просёлочной дороге километров 50, зато значительная часть пути сокращается. Мало кто знает эту дорогу, поэтому встретиться на ней с гайцами так же нереально, как со слоном на Севере. Миша и сам узнал о ней недавно от знакомого таксиста: тот раньше бомбил по межгороду, лазейки знал.
— Если ехать днём, то вполне можно нормальную скорость держать. Ну как, «нормальную», за час пролетишь, в общем, и вылетишь аккурат на М7, а там и до Владимира чуток остаётся — говорил таксист.
И вот Мише срочно, ещё позавчера, понадобилось попасть во Владимир, а времени в обрез, тут он и вспомнил о Антиповке. Поискал по Яндекс-картам, сверил с Навигатором и да, действительно, есть эта дорога, и деревня есть.
Свернул с трассы и сразу почувствовал разницу в дорожном покрытии. Руки на руле мелко затряслись, пришлось крепче за баранку ухватиться. То и дело подпрыгивал на кочках, радуясь, что сиденье мягкое, иначе не избежать шишек на некоторых частях тела. То-то таксист предупредил: «пользуйся дорогой только в случае крайней необходимости, или если в гараже несколько машин».
Но то была не беда, беда пришла позже, когда Миша понял, что пробило колесо. Видимо, прокололось давно, и ехал он на спущенном. Чертыхнувшись, вышел из машины, сетуя, что сейчас потеряет добрых полчаса на перекидку.
Открыл багажник и несколько минут говорил слова, которые в телевизоре заменяют звуком «пи-и-ип». На днях он капитально мыл машину, в багажнике было чисто, ни пылиночки, ни сориночки. Но не было там и ящика с инструментами, потому что он его вытащил, а обратно затащить забыл.
Называя себя непечатными словами, вспоминая чью-то мать, Миша полез в бардачок. Единственный инструмент — пилочка для ногтей, жена забыла.
Как там учат йоги-гуру: вдох-выдох… Посмотрел навигатор — до Антиповки два километра осталось. Выбора нет, пошёл туда, надеясь, что в ближайшем же доме инструменты найдутся.
Шёл и вспоминал пословицы, и про поспешишь—насмешишь и про зайцев, за которыми лучше гоняться поочерёдно, и про стулья, на которых пытаются усидеть. Надо же чем-то развлекать себя, хоть народным творчеством.
Постучался в первый же дом, из окна выглянул взлохмаченный дедок, вытирая усы — видно обедал.
— Здрасьте! У меня здесь недалеко колесо пробило, а инструментов с собой нет — в гараже забыл. У вас случайно не найдётся баллонного ключа?
Дед пожевал губу, почесал лоб, задумался. «Ну же, старик, шустрей соображай!» — мысленно торопил Миша, но вслух, конечно, не сказал, и так неясно как в деревне к незнакомцам с трассы относятся.
— Ключ-то есть, — наконец протянул он, — Но кто ж его разберёт баллонный он или не баллонный, я по автомобилям-то не того, не этого самого. В общем, не мой это ключ, от Макара покойного в наследство осталось, он кадысь помирал, свою сумку с анструментом мне завещал. Так прям и сказал: отдавайте Пастухову, мне значится, глядишь, пригодятся. А сам-то он…
— А можно я посмотрю эту сумку? — перебил Михаил, а то дед до Макарова рождения историю затянет.
— Дык почему же нельзя то? Не секретная, поди, сумка-то. Только я борщ дохлебаю, в этом деле поспешать нельзя. Угостишься борщецом? Моя Любаша варит такой, что ум отъешь, говорит, секретный ангридиент у ней…
— Дед…
— Афанасий, можно Афоня, — старик вытащил руку из окна, Михаил крепко пожал её.
— Михаил. Дед Афоня, мне бы быстрее, а-а-а. Позарез нужно, — он для верности провёл ребром по горлу.
— Понял! Чего ж ты сразу-то молчал? — вытянулся дед,
— Что ж я не понимаю чтоль? Мне две ложки доесть осталось, я мигом! Люба-аша-а, — крикнул он в дом, — Где ключи от сарайки? Я мигом, — отрапортовал он.
— Я на крыльце подожду, ладно? Только вы уж побыстрее, дед Афоня.
— Я мухой! — пообещал тот и скрылся в окне.
Михаил зашёл во двор, сел на крыльцо и достал было сигарету, но услышал за спиной топот, видно дед действительно ускорился. Дверь со скрипом открылась, на пороге старик, довольно утирающий усы и облизывающий нижнюю губу.
— Айда в сарайку, там лапочка перегорела, посветишь мне. Фонарь-то есть?
— На телефоне.
— Ну чудеса, всё на тилипоне. У меня вот внук приезжает и фотокарточки…
— Дед Афоня, — взмолился Михаил.
— Понял, не дурак! Пошли.
Через десять минут они извлекли на свет некогда кожаную, а нынче потрескавшуюся сумку битком, набитую инструментами.
— Макар, он рукастый был. Не то что я. Я больше по огороду, да по животинке разной, ну ещё и языком хорошо мелю — хохотнул дед.
«Ну это я и сам заметил» — подумал Михаил, рассыпая инструменты по земле. Быстро перекладывал ненужное обратно в сумку, наконец нашёл нужный:
— Есть! Дед Афоня, можно я побегу, а? Потом заеду ключ верну и соберу инструмент?
— Дык, конечно, беги. У вас, молодых, дело такое…Я вот когда молодой был, ой торопливый был, Любаша моя, пока провожались, смеялась, ты говорит, во всех делах такой торопун, может, мне другого жониха пошукать. А вот поженихались и вроде не жаловалась! — гордо закончил старик.
— Я побежал! — махнул ключом Миша.
— Агась.
Домчав до машины и радуясь, что домкрат всё-таки он не забыл, Миша принялся менять колесо. Эх, столько времени потерял, и всё из-за рассеянности. Он посмотрел на часы: похоже, во Владимир он опоздал, нужный ему человек ждать не станет, чиновники они такие… Наконец запаска стояла на месте, и он был готов продолжить путь.
Покрутил в руках телефон, ай, была не была — позвоню. Набрал номер владимирского чиновника, обрисовал ситуацию, и о чудо, тот сказал, что примет его вечером, потому что у него совещание и всё равно будет в кабинете. Нет, всё-таки среди чиновников тоже есть люди.
Теперь у Миши оставалось в запасе ещё несколько часов, наверное, разумнее вернуться на трассу, во избежание сюрпризов, хотя половина пути пройдена, он столько обратно ехать будет. «Ладно, верну Афоне ключ и решу» — с этой мыслью Миша завёл мотор и тронулся.
— Ну, сынок, поменял колесо? — дед Афоня встретил на крыльце.
— Да, спасибо, ключ обратно в сумку положу, — Миша направился к сараю.
— Анструмент я собрал, не суетись. Энтот ключ сюда давай, сам потом отнесу.
— О, спасибо!
— Милок, может, пообедаешь? — из дверей показалась круглолицая старушечья голова в цветастом платке, — Я борща наварила целую кастрюлю, нам с дедом неделю есть не переесть.
Миша только открыл рот, чтобы отказаться, как дед Афоня вставил:
— Не отказывайся, Мишаня, Любашин борщ на кулинарный конкурс отправлять впору до того лакомый.
— Уговорили, — улыбнулся Миша, решив, что двадцать минут погоды не сыграют, а после беготни аппетит разыгрался. Вскоре он сидел за накрытым столом, перед ним дымящаяся тарелка, от которой шёл такой аромат, что живот самопроизвольно неприлично заурчал. Тонким слоем намазал горчицу на хлеб домашней выпечки и принялся есть.
— Сынок, ты здеся-то как очутился? Сюды давно никто не заезжает как колхоза не стало, так и деревня загнулася, молодёжь отсюдова бежит, тута из всех домов половина покинутая, кто помер, кого дети в город забрали.
— Мне во Владимир срочно надо, а здесь говорят сократить дорогу можно, потому и поехал.
— Правильно говорят, только, Мишаня, не всё хорошо, что быстро. Ты энтой дорогой не едь, вертайся обратно на трассу.
— Почему?
— Афоня, ты языком не мели, говорит, же человек, что торопится — встряла бабушка Люба.
— Цыц! Я человеку жизнь спасаю, а ты…
— А в чём дело? —полюбопытствовал Миша.
Дед Афоня заёрзал на табурете, устраиваясь поудобнее, расправил скатерть, пригладил усы и даже как будто вытянулся. Похоже, садился на любимого конька.
— Мишаня ты энтой дорогой не езжай, плохая энто дорога. Я вот тебе историю расскажу, которая со мной приключилась. Давно это было, я молодой ишо был, зелёный. Так вот в километрах двух от Антиповки деревня раньше была, ещё в моём детстве заброшенная стояла, даже старики название запамятовали, так и называли её Брошенка, там и сейчас в землю вросшие избы стоят, чёрные уж от древности.
А ещё раньше там озерцо было, небольшое, но рыбёшка водилась. Оно аккурат возле дороги было, да что было, и сейчас стоит. И вот на это озеро мы с моим товарищем Макаром, царство ему небесное, на рыбалку по молодости ходили.
Макар-то он того, выпить лишку любил, — старик едва стукнул пальцем по горлу, — Бывало, сядем по рюмашечке пропустить с устатку, а глядь, слово за слово и уже целой бутылки нет. Во как умел заговорить!
Правда, Любаш? Макар, он вообще мужик мировой, а уж рукастый какой! Всё-то у него получалось, всё ладилось, его за это в деревне некоторые недолюбливали, завидовали значить, а вот…
— Вы про деревню рассказать хотели, — напомнил Миша, поняв, что покойный Макар любимая тема старика.
— А, ну да, хотел. Так вот пошли мы как-то с ним на рыбалку, червей накопали, удочки наладили. Макар он знатным удильщиком был, рыбные приметки знал.
Вот и пошли спозаранку, потому как по осени у рыбы жор начинается. А зябко жуть просто, решили согреться, ну сам понимаешь как, не чаем уж, — хохотнул дед и облизнулся — Макар с собой поллитровочку отменного первача взял, студёного, такой пьёшь как мёд, а голова поутру не болит, не то что от водки проклятой.
Так вот о чём я… Согрелись мы, значит, удочки закинули, ждём. Не клюёт, не ловится, зараза такая. Посидели немного ещё и решили возвращаться. Макар пошёл в камыши по нужде, а вернулся бледный аки гусь перед Рождеством.
Там, говорит, в камышах сидит баба с длинными волосами до этой самой, ну длинными, в общем, сидит и песню поёт, гребнем волосья чешет. Я ему отвечаю, ты мол, Макар перепил, похоже, откуда тут бабе взяться? Дура, что ли, она сюда ходить?
«Ты прежде чем обзываться, сам сходи да посмотри» — говорит, а у самого зубы стучат. Я значится беру палку подлиньше, там на берегу полно валялось, и иду в камыши. Перед Макаром-то я храбрился, но по-честному скажу, коленки тряслись.
Заглядываю осторожно в камыши, гляжу, на самом деле сидит на камне баба, в сорочке такой длинной, будто и не холодрыга на улице, а май месяц. Ко мне поворачивается, а лицо белёхонькое, как снег. Нет, белее снега. И манит меня к себе.
Я встал как пень, глазами хлопаю, шагу ступить не могу. А она рукой взмахнула, у ней в ладони бутылка оказалась, ну аккурат такая же, как у нас с Макаром давеча была. А на камне рюмка, она мне рукой машет, мол, айда со мной выпьем.
Я головой мотаю, сам назад пячусь. Шаг сделал и упёрся во что-то как заору, всех птиц распугал. А это оказывается Макар за спиной стоит, ему значится за меня боязно стало, вот он и пошёл следом, да на бабу засмотрелся и меня не заметил. Стоим мы теперь и вдвоём на ведьмачку пялимся, а она вторую рюмку достаёт и разливает.
Тут камыши зашумели, затряслись, будто ураган налетел на землю, того глядишь снесёт. И выходит из кустов ещё одна баба. У первой волосья чернущие как сажа, а у этой седые, как у старухи. На ней тоже то ли сорочка, то ли тряпка какая намотана, считай, голышом ходит.
Сели они, значит, рядом. Одна чёрная, вторая седая, обе босые, а в руках рюмки. Та что чёрненькая толкует: «Чего ж вы оробели, парни? Айда к нам. Мы любителей самогоночки страсть как привечаем. Вы к нам поближе идите, вот сюда рядышком садитесь».
А сама белой рукой так и манит, так и манит. Мы с Макаром назад пятимся, а они знай своё: «Идите к нам, отведайте нашей, она и без закуски хороша. Кто с нами рюмаху разопьёт, тот навеки с нами останется, вот уж праздник тому будет. Всю жизнь пить, да горя не знать».
А я, значится, отвечаю: «Барышни, нам тут с вами сидеть некогда, нас супружницы молодые дома ждут». А они своё: «Отведайте самогоночки нашей, слаще мёда, слаще жён ваших молодых. Один раз попробуешь вовек не забудешь».
Тут мы с Макаром из камышей выбрались, манатки подхватили и бегом бросились домой. А из кустов смех слышится, да такой жуткий, что внутри всё заморозилось и кричат нам вдогонку: «А всё равно выпить захотите сюда придёте, куда ж вы денетесь-то».
Мы с Макаром поднажали да понеслись домой пуще мерина, — дед Афоня замолчал, а Михаил впервые захотел, чтобы тот продолжил свою историю.
— Ну а дальше-то что? — нетерпеливо спросил он.
— А что дальше? До следующей осени мы с Макаром на рыбалку не ходили, как отрезало. Потом уж у него душа не выдержала, собрались, да только самогонку с собой не брали, а то мало ли чего, вдруг у этих вертихвосток длиннопатловых своя кончилась… Поэтому я и говорю тебе, не езжай энтой дорогой, уж лучше в объезд по трассе. Время потратишь, зато жив останешься.
— Афоня, так человек трезвый же едет, а не то что вы с Макаром под хмельком. Чего с ним сделается?
— Ну и что с того? Через Брошенку редко кто ездит, вдруг ведьмы самогонщицы до сих пор сидят там и свежей кровушки ждут? У нечисти ведь нету возраста, они не старятся. А вспомни сколько народу там утопло!
— Утопли с пьяной да дурной головы! Трезвый по тонкому льду на средину озера не пойдёт, и в студёную воду нечего лезть коли сосуды слабые.
— Темнота ты, Люба. У человека мож не зазря машина-то поломалась, предчувствие!
— Тебе бы только лясы точить, Афоня.
Михаил поблагодарил хозяйку за борщ, не лукавил — давно такого вкусного не ел и собрался во Владимир, размышляя как же теперь лучше ехать. Сытный обед не добавил ясности, наоборот, внёс неуверенность. Вроде и не суеверный, но вдруг…
Уже завёл мотор, когда из ворот показалась бабушка Люба и махнула рукой, подзывая к себе, ох уж эта словоохотливая семейка! Михаил торопливо вышел из машины, показательно поглядывая на часы. Старушка обернулась на дверь не виден ли там Афоня и шёпотом заговорила:
— Сынок, не верь ты ему, ехай спокойно через Брошенку, нету там никакой нечистой силы. Нечисть водится там, где люд есть, а там сто лет никто не живёт.
— А как же девы с самогонкой? — почему-то тоже шёпотом спросил Михаил.
— Они в тот год с Макаром больно повадились к бутылке прикладываться, что ни день так праздник у них. Всё лето по свою рыбалку ходили, а домой не то что с рыбой, сами бы вернулись и то слава Богу.
Мы с Галиной, женой Макара, думали, думали что делать, как от змия отвадить, а ничего путного в голову не лезло. Раньше здеся, — она неопределённо махнула рукой — сельский клуб был, к нам тиятр приехал с выступлением, Галка с девкой костюмеркой познакомилась, её к ним на постой определили.
Вот однажды сидели у них в избе и разные наряды примеряли, хохотали до упаду, тогда-то эта идея и придумалась, уж не знаю кому первой в голову пришла. В общем, девы-самогонщицы мы это были. Хотели припугнуть на обратном пути, да кто ж знал, что Макар в кусты полезет.
Костюмерка нам белого крема, пудры и парики длинноволосые дала. Мы в кустах сидели, мазались, сами хихикали тихонько. Ладно хоть Галку покрасить успели, она как услыхала, что кто-то в кусты лезет, так фуфайку с себя скинула и осталась в одной сорочке.
Не растерялась — песню завела. Покуда она их развлекала, я себя пудрила впопыхах, пришлось и мне в сорочке идти, чтобы, так сказать, не портить картину. У нас совсем другие слова заготовлены были, а из башки-то всё повылетало, что смогли, то на ходу и сочинили.
— А рюмки вы тоже с собой принесли?
— Ну да, чтобы не околеть от холода, да и боязно было, вроде шутка, а всё равно будто с нечистой силой играемся. Вот по рюмашке для сугреву и храбрости. Ты не думай, мы не того, не любительницы.
— И помогла ваша хитрость?
— А то! Мы с Галиной умыться в озере успели, краску с себя кое-как оттёрли и бегом домой. Я в избу захожу, Афоня сидит белый как скатерть на Рождество, трепещет как бельё на верёвке, рассказал всё, кается, мол, похоже, переборщили с напитком-то.
Успокоила его, говорю, раз такое дело лучше и на озеро не ходить и самогонкой не баловать, а то мало ли унесут с собой девки-самогонщицы. Мол, коли один увидел можно было б сказать, что спьяну привиделось, а коль двоим, то дело верное.
— Неужели на всю жизнь закодировали?
— Не закодировала, а норму обозначила, — со значением заключила старушка, подняв указательный палец кверху, — Он с того раза рюмашки три пропустит и будя, а ежели переборщить удумает, как у дочери на свадьбе, так дева тут же приходит.
— Какая дева?
— А та деваха, костюмерщица сказала, где парик такой достать, мы с Галкой в складчину и купили. А крем с пудрой она нам подарила. Так за всю жизнь, а почитай с дедом уж шестой десяток вместе кукуем, всего несколько разов мы его доставали.
— Ну вы молодцы!
— Потому и говорю тебе, езжай спокойно через Брошенку, нет там нечисти, нечисть там появляется, где человек с дурными помыслами.
— Спасибо вам и за борщ отменный, и за историю вкусную.
— Ехай с Богом.
Проезжая заброшенную деревню, Михаил остановился у озера, вышел из машины, всмотрелся в чуть колышущиеся камыши и ровную гладь озера. Настроение — весь мир обнять хочется.
Вот они какие, русские женщины! Самые лучшие, и борщом накормят, и от беды отведут. И совсем не жалко Михаилу того времени, что на колесо потратил, приобрёл-то он гораздо больше.
