Волосы всегда нечесаные – в разные стороны. На руках цыпки. Сутулость. Желтый цвет лица из-за табака. Это восьмиклассник. У него родители пьющие. Не до сына. Можно гулять по улицам до утра и заводить нехорошие знакомства.
А еще учителей доводить до истерики. Одежда поношенная, и он из нее вырос. Никому не нужный подросток. И ему никто не нужен. Особая гордость – грубо нахамить. Например, учительнице. Что хрупкая женщина может сделать? Ничего не может. Нет у нее защиты. А он бросит ей в лицо грубости. Безнаказанно.
Одноклассники смотрят с уважением. И с опаской. Никто с ним не связывается. Потому что отчаянный. Это особый шик – пропускать уроки. Пойти туда, куда хочется. Например, вывернуть у малышни карманы. Или еще разные приключения поискать. Иногда в классе появиться. И вести себя по настроению. Если в душе тихо – можно и отсидеться. А если появился маленький чертик – тогда святых вон выноси: такое устроит!
Шел по улице. Видит – бомж сидит. На мальчика взглянул, закурить попросил. Подошел, протянул – с уважением. Как бы «наш» человек. Не чистоплюй, а жизнь повидавший. Мужик сказал, что скоро помрет. Здоровья нет больше. Все до капельки потратил.
И произнес вдруг страшные слова: «Я помру. Ты на мое место придешь. По всему видно». И подскочил: «А чего кипятишься? Я ведь все знаю. Все прошел. Начинал, как ты».
Восьмиклассник приуныл. Правду мужик сказал. Присел рядышком. Молчит. Думает. А бомж признался, что когда-то был хорошим математиком. Затем так получилось, что спился: «Понимаешь, у меня воли ни капли нет. Совсем. Куда ветерок – туда и я. Но математиком стал. Хотя толку нет».
Парень молчит. Грустно ему. Думает про себя, что и в армию могут не взять. Туда здоровых ребят берут. А бомж спрашивает: «У тебя воля есть»? Тот молчит. Не знает, что ответить. Бомж издеваться начал: «Слабак, значит».
Парень вдруг возмутился: «Как дам сейчас – узнаешь». А грязный собеседник парирует, что так все слабаки делают. Это самое простое.
— Что по математике проходите? — вдруг поинтересовался. Мальчик что-то буркнул. И снова: «Хочешь поржать? Я же спившийся гений. Нисколько не вру. Так вот, поржать хочешь? За два дня поднатаскаю. Придешь в класс, руку поднимешь и на пять ответишь». И любимый вопрос: «Хочешь поржать»?
Неделю ходил к нему на теплотрассу. Старался угадать, чтобы «учитель» был в состоянии что-то объяснять. А он действительно – гений. Возьмет явление – будто в руки – и повернет в разные стороны. Оказывается, что оно только притворяется сложным. Голову напряги – и дело пойдет.
И мальчик не дурак. Получается, что этот мир – как бы сказать? Занимательный, что ли. Какое-то время школу не пропускал. Особенно математику. И учительница не заметила, что самый плохой ученик ее почему-то слушает. Наверное, не привыкла на него смотреть.
Так прошло время. Немного. На одном из уроков, когда учительница предложила решить на доске провокационно сложную задачу, плохой ученик руку поднял.
Класс начал смеяться. У математички от ужаса ноги свинцом налились. Но выйти к доске позволила. А он вышел. Видно, что нервничал. На мел сильно давил — в крошки. И решил. Все онемели.
А учительница подошла, обняла и в первый раз по имени назвала: «Алеша, я горжусь тобой». Он выбежал из класса. Потому что заплакал. Ребенок же, несмотря на понты.
Понесся к учителю. Только его не было. Никто ничего сказать не мог. Бомжи долго не живут. А у мальчика – возрождение. Сейчас у него двое детей. Мальчик и девочка. Мальчика назвал Петром. В честь того человека. А еще он математиком стал. Говорят, неплохим.
Татьяна Доронина и Олег Басилашвили: конец истории
Когда судья спросил, почему они разводятся, Олег и Татьяна хором закричали: «Не ваше дело!»
Татьяна Доронина была одной из самых красивых студенток Школы-студии МХАТ. Независимая, гордая, сильная, твердо знающая себе цену, она выделялась из любого ряда. Многим она казалась высокомерной, и как-то даже собирали целое комсомольское собрание, на котором студентку Доронину разбирали за надменность и звездную болезнь.
С Олегом Басилашвили, который тогда был скромным юношей, они стали встречаться на втором курсе. Таня при всей своей надменности была девушкой из простой семьи, а Олег – потомственный интеллигент, его мама была доктором филологических наук, автором учебника русского языка, отец руководил Московским техникумом связи.
У Дорониной и Басилашвили было две свадьбы: сначала на съемках фильма «Первый эшелон» в Казахстане (и жених, и невеста снимались там в эпизодах) с Олегом Ефремовым – посаженым отцом, потом в Москве. Олег и Татьяна отлично дополняли друг друга: она – мягкая и любящая, он – тонкий, умный, интеллигентный… Казалось, этот брак заключен на небесах и они всегда будут вместе.
Студенческие годы кончились, и взрослая жизнь началась со сложного выбора. Доронину пригласили работать в Москве, Басилашвили отправляли в драмтеатр в Волгограде. Капризная красавица многих удивила, поехав с мужем в Волгоград. Там их поселили в крошечной комнатке общежития. Было тесно, бедно, провинциально… Олег вскоре уехал на съемки, и это стало первым настоящим испытанием для их любви.
Доронина приехала навестить мужа и увидела странную сцену: в комнате с ним сидели и выпивали еще один актер и актриса. И все было как-то очень противно: грязная комната, разгромленный стол.
Утром она услышала разговор ассистентки режиссера с реквизиторшей, после которого ей захотелось немедленно ехать. Никто не называл имени ее мужа, но она поняла, что у вчерашней гостьи что-то было и с ним. Доронина побежала на вокзал. Басилашвили примчался следом, уговаривал не уезжать… Она уехала. После этого всё уже было по-другому, но все равно – было.
В Волгограде Татьяна поняла, что беременна. В своей книге воспоминаний она рассказывает, как приняла сложное решение пойти на аборт, как смотрела в холодную белизну потолка в больничной палате, как шептались соседки на соседних кроватях: «А у девочки, что молчит, первый раз, что ли?»
Потом ей сказали: были двойняшки, девочка и мальчик.
Вернувшись из больницы, Доронина сразу же начала работать, сразу же вышла на провинциальную волгоградскую сцену. Через некоторое время ее пригласили во МХАТ, но брали только ее, Басилашвили – нет, и Татьяна отказалась. Но вскоре всё разрешилось, их вместе взяли в ленинградский Ленком. Они снова жили в общежитской комнате, скромно обставленной какой-то бутафорской фанерной мебелью. Настоящими в комнате выглядели только книги. Доронина сыграла в «Фабричной девчонке» Володина, спектакль имел успех. Ее увидел Георгий Товстоногов, пригласил к себе в БДТ.
Как проходили эти переговоры – даже привычный ко всему Товстоногов был потрясен. К нему в кабинет пришла девушка с идеальным лицом, в дешевом простеньком платьице, старых туфлях на белых носочках. Когда он сказал, что хочет видеть Доронину в труппе своего театра, она сильно побледнела и произнесла своим необычным голосом марсианки: «Я перейду к вам только в том случае, если вместе со мной вы возьмете и моего мужа». Изумленный Товстоногов согласился.
И вот – новая комната в новом общежитии, но эта – большая, просторная. Мебель казенная, но красивая, был даже настоящий письменный стол.
В БДТ дела Дорониной сразу же пошли в гору. У Басилашвили не сразу, но в какой-то момент тоже всё наладилось. У них всё было хорошо, и вообще никто не понял, почему они развелись. Правда, в театре Дорониной завидовали, против нее всё время плелись какие-то интриги, но она была любимицей Товстоногова, интриги ей не вредили. Однако, как рассказывал потом Басилашвили, ее характер стал меняться, в том числе и под влиянием этих интриг.
«Наш брак длился восемь лет… Но когда мы разошлись, я вдруг понял, что освободился от этого гнёта. Я очень благодарен Татьяне Васильевне за то, что она была инициатором развода…» Когда на разводе судья спросил Доронину и Басилашвили, как они относятся друг к другу, они ответили:
– Я очень его люблю. – И я очень люблю её.
А на его недоуменное «Почему тогда разводитесь» хором закричали:
«Не ваше дело!»
Так закончилась история любви этих блистательных артистов. Но жизнь больше любви – впереди каждого из них ждало новое счастье.
– Киса-киса, – звала бабка Пелагея, – куда же ты опять запропастилась? Маленькая сухонькая старушка в белом платочке стояла на деревянном крылечке с тремя покосившимися ступенями и глядела окрест. Её дом на окраине села, был самым обветшалым. Редко где проглядывала ещё не до конца облупившаяся зелёная краска, крошился и просел фундамент, покосились оконные рамы.
Внук – сын покойной дочки, как наведывался – всё предлагал ремонт сделать. Как-то рабочих привёз, в день крышу починили, крылечко подремонтировали, но Пелагея просила больше не затеваться. Уж больно ей утомительно всё это было. «Дай мне, внучек, спокойно дожить, как есть», – просила. Он возражал, заботясь о бабке, в город к себе звал.
У него в районе дом большой, места всем хватит. И жена его – Настёна, добрейшая душа. Но не могла Пелагея уехать: «А как Фёдор вернётся? Я же обещала дождаться».
Фёдор – это младшенький. Это её боль и горе. Трое деток было у Пелагеи. Старшенький Алёшка военным стал, да погиб на учениях, не успев жениться. Дочку Полину болезнь забрала. Но хоть замужем побывала, сыночка успела вырастить. А вот
Федя рано пошёл по кривой дорожке. И в кого только такой горячий уродился? Драться начал, только ходить научился. Как что не по его – ревёт, аж зубами скрипит от злости, всё вокруг раскидает, ногами топает. Пелагея с ним и лаской, и ремнём. Ничего не помогало. А как подрос – подворовывать начал. Плакала мать: «В голодные годы ни одного колоска с поля не принесла. Вовек ничего чужого не брала. Был бы отец…». Но отца война – проклятая не пощадила. И понеслось: колония за колонией – для несовершеннолетних, общего, а потом и строгого режима. То кража, то разбой. А последний срок за убийство дали. Федя решительно отказывался, но никто ему не верил. А мать поверила. К следователю ходила. Тот выслушал: «Вы – мать, я понимаю, но факты говорят об обратном». – Вот именно, я – мать, чувствую его, знаю. Не убивал он. Ищите. Но никто не искал. Посадили её Фёдора на десять лет. С тех пор минуло уже… дай Бог памяти, почти четверть века. «Мать, не убивал я. Ты верь мне. И дождись!» Просил прощения, сидя за решёткой в зале суда, и вытирал глаза крупной мужицкой ладонью, оставляя рубцы на сердце матери. Вот она и ждала. Разве могла уехать? А от сыночка ни единой весточки.
Сельчане жалели Пелагею: «Поезжай в город. Поживёшь королевой. Уж сколько тебе мучиться? Одна в селе за водой ходишь на другую улицу». Кто посмелее, в глаза говорили, что зря Федьку ждёт – сгинул уж давно где-то. Она не обижалась. Сердцем чувствовала, что живой. Ждала и верила.
Да вот этой зимой стал вдруг во сне приходить. Маленьким. Заберётся к ней на колени: «Мамка, согрей меня. Замёрз я». Обнимет, душа замрёт от счастья и… просыпается. Страх закрался в сердце. Пошла к отцу Михаилу. «Сны – они от лукавого. Не бери в голову. Молись». И весь сказ… – Киса-киса, Мурочка, – звала Пелагея и, устремив взгляд вдаль, осеклась на полуслове. «Федя», – выдохнула и побежала навстречу. Платок скинула, седые жидкие волосёнки растрепались. Плюшевый жакет расстегнула на ходу, длинная юбка путается в ногах.
Добежала и упала на руки потрёпанного мужика с рюкзаком за плечами. «Сынок!», – обняла, чуть дыша. Торопливый шаг больных старых ног бегом и не назовёшь, но вместе с волнением лишил он Пелагею сил. Поднял Фёдор мать на руки, как ребёнка, и понёс в избу…
Смотрит она на седого, в глубоких морщинах, изнурённого очень пожилого человека с большими заскорузлыми руками в наколках и почерневшими ногтями, и совсем не узнаёт своего Феденьку. А мужчина улыбается, гостинцы, подарки достаёт из рюкзака: «Держи, мать», – и накидывает на плечи большую пуховую шаль и платок Павлово-Посадский из тонкой шерсти в диковинных узорах. Пелагея и так слаба глазами была, а тут от волнения вообще ничего не видит. Да слёзы, что годами копила, так и льются, так и льются… – Что ж это я сижу, глупая, – спохватилась и заметалась по избе. К соседям забежала радостью поделиться да попросила баньку затопить – Феденьке помыться. Соседи рады за Пелагею, но Федьку побаиваются. Вдруг опять за старое возьмётся.
В селе спокойно сейчас, калитки от своих не закрывают, а чужие здесь не ходят. В избе стол накрыла. Еда простая, деревенская. Картошка рассыпчатая с жареным луком дымится в большой миске посередине стола. Капуста квашеная, огурчики и грибочки солёные. Сало толстое деревенское да графинчик самогонки – чистой, как слеза. Соседка дала, чтобы сыночка встретила честь по чести.
Федя свои гостинцы достаёт: колбаса копчёная, тушёнка, сыр диковинный – круглый, что мяч, конфеты в ярких обёртках. Пелагея смотрит, счастью своему не верит. Дождалась своего архаровца, как в сердцах раньше звала. – Ты надолго, сынок? – Навсегда, мать. Отгулял я своё. Хочет Пелагея расспросить, но понимает, что не надо торопить. Хотя и сам кругом виноват, но сердце матери любит и страдает. Чем бедовее, тем пуще за него душа болит. Утром следующего дня Фёдор всё вокруг избы ходил, присматривался.
А к обеду в город уехал. Молчит, говорит мало. Глядит на мать, улыбается. А Пелагея никак Федьку не узнаёт. Вроде бы он, а вроде и нет. Вот до чего лиходейство да тюрьма человека доводят. Ему лет-то всего чуть более шестидесяти, а старик стариком.
Грузовик стройматериалов привёз. Весь двор завалил. «Дом будем ремонтировать. Забор новый поставим. Негоже в такой халупе доживать. Заживём, как короли», – и радуется. – Деньги где взял? На ворованные не позволю, – Пелагея встала у крыльца, руки в стороны развела, – гвоздя чужого в дом вбить не дам. – Что ты, мать, – Фёдор обнял старушку, – вот, смотри. Разволновался, аж руки затряслись, книжку трудовую показывает: «На стройке трудился. Верь мне. Я бы к тебе с ворованным не пришёл. Знал, что погонишь». Пелагея хоть и видит плохо, но разглядела и фамилию, и имя сынка. – Ну и будет, ремонтируй, – махнула рукой и подивилась, – надо же, трудовая книжка.
Так и зажили. Соскучились руки у мужика по домашней работе. Только солнышко встанет, он во двор спешит. Раствор мешает, доски строгает, краску разводит. Работает ловко, да всё песни напевает. Как-то соскабливал старую краску с дома и кусочек ему в глаз попал. «Ёкарный бабай, – зажмурившись, спустился с лестницы, – посмотри, мать». И опять с песней за работу…
Смотрела на работающего Фёдора и всё глубже осознавала необратимую потерю Пелагея. Леденящим страхом сковало душу и острое неподъёмное, необъяснимое ощущение вдруг навалившегося горя подкашивало ноги.
А Фёдор дом покрасил и с фасада, что на улицу смотрит, лебедей нарисовал. Пелагея обречённо покачала головой и, смахнув слезу, в церковь пошла. – Батюшка, отслужи заупокойную по моему Феденьке. – В своём ли уме, Пелагеюшка, – отец Михаил в изумлении поднял брови, – Федя-то твой на всё село стучит, раньше петухов встаёт. – Чужой он. Федя мой ни песен не пел, ни кисть в руках не держал. А уж ежели бы что в глаз попало, то не «бабая» вспомнил, а всех чертей с матами собрал. Заплакала старушка, да горько так: «Сразу его не признала». – Может лихой человек у тебя живёт? В милицию позвонить? – Может и лихой. Но ко мне с чистыми помыслами, с добротой. Родной сынок так не почитал. А Федю он знал. Хорошо знал. Всё ведает из самого детства. Я позабыла, а ему известно. – Может, всё-таки это твой Федя? – Не мой. Нет Феди на этом свете. Поминай. Только ни одной душе. Считай, исповедалась тебе.
Дома чёрный платок надела. Кофту тёмную. – Ты чего, мать, в траур обрядилась? – Шибко пыльно у нас в белом ходить. Пелагея понимала, что разговор неизбежен, но в глубине души боялась его. Страшно было расстаться с человеком, который хорошо знал её Фёдора. И сердцем чувствовала, что не просто так незваный гость появился в доме. – Останься, разговор есть, – предложила как-то после обеда. Фёдор догадался, о чём речь пойдёт. Мурка запрыгнула к нему колени. Не любила рук, а к Фёдору привязалась. – Кто ты, мил-человек? Как звать тебя? И где сын мой похоронен?
Федя понурил голову, запустил пятерню в волосы, собрал их с силой в кулак, словно оторвать хотел, затем вскинул вихры и смело посмотрел на Пелагею: «Я, мать, друг сына твоего. Вместе разбойничали, в одной колонии срок отбывали, разом решили с прошлым порвать и поехали в Сибирь. Мечтал Фёдор деньги заработать и к тебе приехать чистым и не нищим. Работали за троих, копеечку к копеечке складывали. Мечтал он дом новый построить. Меня с собой звал. Мы с ним, как братья были, да и лицом схожи. А меня тоже Фёдором нарекли».
Пелагея слушала, подперев ладонью щёку, и покачивала головой. – Чистым, – запало слово в душу, – значит, не до конца пропал. И мать помнил, не совсем отбился в своём лиходействе, – подумала. А вслух упрекнула, не сдержалась: «Долго, однако, вы добирались. То, что чистым домой хотел вернуться – хорошо, а деньги и у нас можно было заработать. Голова его бедовая… Всегда думал наперекосяк. И не успел, не доехал…».
– Надорвался Фёдор. Как понял, что немного ему осталось, – продолжал гость, – придумал поменяться нам документами, жизнями, прошлым. Рассчитались мы с работой, деньги в один мешок сложили и поселились недалеко от Абакана.
Вот тогда мне Федя и рассказал всё подробно и о тебе, мать, и о соседях. И всю свою жизнь, как на духу выложил. Там же и похоронил его этой зимой. К тебе долго добирался. Стрёмно было, но слово другу дал, что дом сделаю и тебя до последних дней не брошу… сыном вместо Федьки стану, – Фёдор прямо смотрел Пелагее в глаза. Встал, засуетился: «Сейчас, только вещи соберу». – Ты погоди, вещи-то собирать. Скажи, почему в дом родной не поехал? – А у меня его отродясь не бывало, как и матери. – Так не бывает. «Отродясь», как раз и была. Бобыль, значит. – Один как перст на этой земле. – Что ж я не так сделала? Вот ты пошёл по кривой дорожке – направить было некому, а мой Федя почему? – Да, нас там – на кривой дороге, разных сословий много. Доля, видать, такая. И тебе, и ему, и мне.
Они надолго замолчали… – Ну а раз доля такая, иди, сын, продолжай работать. На ужин тесто поставлю. Любишь пирожки-то? Фёдор подошёл, взяв за плечи, неловко поцеловал в морщинистую щёку.
«Маленькая, худенькая – в чём только такая большая душа помещается?», – подумал и шмыгнул носом. Предательски повлажнели глаза. – Ты скажи мне, Фёдор мой не был…, – до чего же трудно давался вопрос, мучивший её всю жизнь, – убийцей? – Нет, мать. Оговорили его. Не свой срок мотал. Грабежом промышляли, но чтобы убивать – такого не было. Да и воровали мы не у бедных. – Всё едино грех, – но отлегла от сердца боль, что давила тяжёлым валуном с тех пор, как вышла из зала суда. Сыну верила, но свидетельские показания внесли сомнение в душу. Оно терзало и не отпускало… Так и коротали вместе дни старые, побитые жизнью Пелагея с Фёдором – мать и сын. Доживали свой век в тепле и покое в обновлённом доме и поминали архаровца Федьку, чтобы на том свете ему не было холодно от содеянных при жизни гнусных дел. *** Выкапывать картошку, как обычно, приехал внук. Не удержался, сказал Пелагее: «Значит, когда я предлагал дом отремонтировать, ты отказывалась. Говорила, что не надо тебе». – А мне и сейчас не надо. Это им – Фёдорам моим потребно… Внук не понял, но промолчал. А сам подумал: «Бабка-то совсем стара стала. Заговаривается».
ИДА И ИСИДОР ШТРАУС: РЕАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ ПАССАЖИРОВ «ТИТАНИКА».
Ида и Исидор Штраус жили душа в душу, и даже когда были не вместе, писали друг другу письма каждый день. Их последняя совместная фотография была сделана на палубе «Титаника,» на который они сели, чтобы добраться домой из Европы. И когда лайнер уже погружался под воду, они так и не смогли разлучиться и остались вместе на борту тонущего корабля…
Эта пара была состоятельна и могла позволить себе путешествовать на супер-современном лайнере через весь океан в каюте первого класса. Исидор Штраус (Isidor Straus) являлся бизнесменом, а также совладельцем крупнейшей американской сети универмагов «Macy's», так что на момент своей смерти, в 67 лет, он был миллионером.
Ида встретила Исидора, когда ей было 22 года, в браке у них родилось семеро детей, один из которых умер еще ребенком. Об их совместной жизни осталось очень мало фактов: только то, что они по-настоящему любили друг друга и, даже когда обстоятельства разлучали их, они писали друг другу письма каждый день, рассказывая о прошедшем дне, как если бы вели друг с другом вечернюю беседу за ужином.
3 апреля 1912 года Ида и Исидор взошли вместе на борт «Титаника». В их распоряжении была шикарная каюта первого класса, к тому же, с ними ехала горничная, которая облегчала их быт. В начале своего путешествия пара решила сделать фотографию на память. Буквально за три дня до катастрофы фотограф сошел на берег в Квинстауне, а чета Штарус продолжила свой путь на борту лайнера.
Экипаж принял решение эвакуировать в первую очередь женщин и детей. Для Исидоры было предусмотрено место в шлюпке номер 8 – вместе с остальными пассажирами первого класса. Понимая, что ее мужу не разрешат присоединиться к женщинам, Ида отказалась покидать лайнер.
Полковник Арчибальд Граси, которому удалось выжить и который был свидетелем этой сцены, посоветовал Исидору обратиться к капитану, чтобы они оба могли спастись. «Я не буду этого делать, – сказал 67-летний миллионер. – Я сяду в шлюпку не раньше, чем спасутся остальные люди.»
Сначала с тонущего корабля отправляли детей и женщин первого класса. В то же время, Ида поняла, что с ними все еще находится их горничная, которой, в силу того, что она не была пассажиром первого класса, место не было положено.
Ида накинула на ее плечи дорогое меховое пальто и со словами «Мне оно все равно уже больше не понадобится» настояла на том, чтобы девушка заняла место в шлюпке вместо самой Иды. Горничная позже рассказывала, что последнее, что она услышала от Иды Штраус было: «Я не разлучусь со своим мужем. Мы жили вместе – и мы умрем вместе.»
Последний раз пару видели на палубе тонущего корабля – они стояли, прижавшись друг к друг и держались за руки. Один из пассажиров, которым удалось спасти, описал эту сцену как «самое выразительное проявление любви и преданности.»
Ида и Исидор погибли вместе, когда корабль полностью ушел под воду. Позже, спасателям удалось обнаружить тело Исидора. Его узнали по дорогой одежде, золотым именным часам и нескольким драгоценным аксессуарам. Тело его жены так никогда и не было найдено.
Шестеро детей четы Штраус перевезли тело Исидора в фамильный склеп на кладбище в Нью-Йорке, а на памятной табличке написали цитату из книги «Песни Песней Соломона»: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее.» Памятная табличка семье Штраус, установленная на центральном универмаге Macy's в Нью-Йорке. *Их жизнь была прекрасна, а их смерть – величественна.
Позже Джеймс Кемерон изобразил чету Штраус в своем легендарном фильме – в версии режиссера пожилая пара умерла, обнявшись вместе в своей каюте. Инет
