«Вот ведь знат, что болею, и ехидно эдак – хворашь, пади!? Баба вредности необнаковенной! Язык змеючий! Похмелиться ж надо!»
Кряхтя намеренно сильно, дед отвернулся от стенки и оказался лицом к занавеси, которая закрывались полати. Снизу от печи шло пряное сытое тепло, которое он любил с детства. — Оклемался маненько, пенёк трухлявый?! – донеслось снизу.
Дед отдёрнул занавесь и бросился, было, в словесную атаку. — Кто б говорил, курица безмозгая! — Молчи, уж, петух общипанный! Нализался вчерась на пару с Федькой, вот и кряхти тепрь, попукивай! С какого перепугу нахрюкались-то?! — Так Фёдор же зимний был! Этот… как его… Стратилат! — Во-во! Насратилатились в зюзю! А всё Федька, поганец, сманыват… — Не говори, чего на знашь! Я чё те, телок на верёвочке…
Дед со злостью задёрнулся и возмущенно засопел. — Крепше сопи до первой сопли! – засмеялась бабка, не переставая передвигать кухонную утварь возле устья печи. «Вот скважина! Наказанье по жисти! Смолоду мной крутит, как хотит! Вот чё я тада на Лизке не обженился?! А всё Федька, гад!
Гармонист хренов! И сам не ам, и другим не дам! Дуська-то его сама нагнала, вот он к Лизухе и прислонился, было. Ан, нет! Покружился с ней, и взад обратно. А Дуняху-то ужо мне присватали! Как он опосля подбивался, вьюном увивался! Так и кружил коршуном, пока я ему оба глаза не подсветил!… О, Господи, как хреново-то! Попить ба!» — Дууунь! — Плюнь! Чё надо?! Лежишь, и лежи до поры! – был ответ.
Хлопнула выходная дверь. Затем послышался скрип творила — уже в сенцах. «О! В погреб лезет! Мож рассолу? Да, рази она достанет! Так и будет гнобить из вредности! Хоть бы за хлебом ушла! У меня там в сенях припрятано! Да, навряд!»
По звукам, возникшим в горнице – что-то ставили на стол, что-то звякало, он понял, бабка вернулась. — Эй, страдалец! – послышалось из-за занавески. – Не суетись зазря! Я твою заначку перепрятала. — Дура старая! – с досадой ответил дед, тоскливо смотря в потолок. «Бросить её чё ли!? Накой она мне? Одиннадцать натикало, а я — ни похмелиться, ни пожрать!…. А куды идтить-то?! К Лизке!? Эээ! Там враз ноги протянешь… Фугуру всё блюдёт… кубики каки-то глотат… «Кнор»… Ужасть! …
Тут, тока брось! Энтот, пердун старый, мигом обернётся… Моргнуть не успешь, как здеся Федька валяться будет! А чё!? Если честно, так Дуняха любой старухе сто очков вперёд даст! И хозяйка, и готовить – за уши не оттащишь! А уж деньгу беречь?! Сейф! Молодым делом, в бане крыша трещала, как мы махались…. Сладко вспомнить! Эх, Дунька, хороша твоя прунька!…» — Да, кому ты нужон-то!? Хрен мочёный! Ишь чё… махалки вспомнил! Када это было-то!? Вылазь из рогожи на свет Божий! Дед, кряхтя, сел на полатях, свесив ноги в шерстяных носках. — Аппарат флюрогра… — он осекся и вытаращил глаза. – Мать честна! Это што за чудо!?….
Евдокия стояла у накрытого стола, вытирала руки белым расшитым полотенцем и улыбалась. На блюде — нарезанное сало, буженина, окорок. Слегка пари́л картохой небольшой чугунок. По отдельным плошкам горкой были разложены соленые огурцы, помидоры, мочёные яблоки и квашеная капуста с клюквой. В центре стола ножками вверх торчала варёная курица.
Рядом красовался мочёный арбуз. А возле запотевшей бутылки водки поблескивали в миске солёные рыжики, обложенные кружками репчатого лука. — Бааа! Водка! – опять изумился дед и начал торопливо слезать с печи. – С чего тако застолье!? — Эх, ты! Вася-василёк! Рубин ты мой, в стопку огранённый! Нынче ж годовщина свадьбы нашей! — Иди ты!… Это ж скока… Ё-моё! Шейсят годов чё ли!? — Золото справили, теперь очередь рубина! — Ах, Дуняха, разлюбимая моя птаха! Брильянт ты мой бесценный!
Они обнялись, расцеловались, прослезились и чинно уселись за стол, пировать. «Хрен те, Федя, а не Дуня! Оботрись!» — подумал дед, разливая водку. — Уж, скока годов минуло, а ты всё не угомонишься! Будем здоровы! – ответила Евдокия, поднимая стопку…
Вообще-то Светка считала, что в том, что отец стал выпивать, только мать виновата. Это потому, что та начинала мести подолом перед каждым, кто попадался на её несложном жизненном пути и был в портках. Через час знакомства с очередным «ухажёром» мать была уже готова бежать с новой, только что родившейся у всех на глазах своей любовью хоть на край света, хоть на Луну, причём на обратную её сторону, на ту, которую и с Земли-то не видно.
А отец всё это видел, молчал и терпел. Только покашливать начинал в кулак и брови хмурил. Это потому, что мужик-то он хороший… Да что там «хороший»! Отличный мужик был.
Во-первых, взял Светкину мать с тремя детьми на руках. Светка старшая, и было у неё ещё два младших брата. Отцы у всех троих разные. Так вот, отец на матери женился и жил с ними уже целых два года.
Во-вторых, на работу он уходил, когда ещё темно было и дети спали ещё. Он к их кровати подходил (спали они втроём на одной), смотрел на них, вздыхал и каждого по ногам через одеяло гладил. Светка видела, всякий раз, хоть и притворялась, что спит, – глаза жмурила.
А когда с работы отец возвращался, то было опять темно. И пахло от него пОтом и огнём, потому что он работал в кузне подручным кузнеца. Приходил, значит, с работы и каждому из ребятишек приносил гостинец: окалину, причудливо застывшую и похожую на котёнка, кусочек жести какой-то диковинной, затканной узорами заморскими красивыми. Или там ещё чего.
В-третьих, он Светку шить научил. Показал, как пуговицы оторванные назад к одежде пришивать и дырки на той одежде зачинивать. А когда Светка в первый раз сама это сделала, он сказал «сойдёт» и по голове её погладил.
После этого случая Светка стала его звать папой и Серёжке с Юриком сказала, чтобы они тоже «папа» ему говорили. Никого из предыдущих материных «мужей» они так не называли.
А однажды летом, когда было жарко, а мать где-то опять хвостом крутила, хоть сказала, что только на пять минут в магазин слётает, отец повёл детвору на речку купаться. Они визжали от восторга, а он сидел на берегу в кепке и только сапоги скинул и гачи на штанах завернул, чтоб не намокли.
Смотрел, как ребятишки в воде возятся, ладонью широкой тёмной рот прикрывал, чтоб они не увидели, как он улыбается. А Светка всё равно заметила. И когда домой шли, она его спросила, чё сам-то не купался, а он да и говорит: «Я, Свет, плавать не умею…»
Ага, не умеет он! Как же!! А когда в город ездили и пьяный шофёр Лёнька грузовик вместо моста в речку завёз и все, кто в кузове были, тонуть стали, то отец первый в воду прыгнул и баб и ребятишек на берег перетаскал, как добрая спасательная собака «ньюфанленд».
Светка такую в книжке видела и гордилась, что собака эта на её отца так похожа: такая же чёрная, как брови отцовы. И молчаливая такая же…
Когда же мать с очередным «николаем» умелась (Светка всех её ухажёров «николаями» звала), а на столе только записку оставила: «Я уехала. За счастьем. Навсегда», Светка первой ту записку прочитала и отцу подала.
Потом спросила: «Пап, чё делать-то теперь будем?» Отец помолчал, бровями пошевелил, потом говорит: «Как «чё»? Нам с вами счастья не надо. Оно у нас и так есть. А мама… Мама она ведь у нас какая? Как птица: всё лететь куда-то хочет. Вот и порхает. Ничего, налетается, вернётся…»
Вот и стали они дальше вчетвером жить. Всё было как прежде, только теперь по дому всё – одна Светка. Мальчишки, правда, сердобольные у них с отцом получились: и ей, и ему в чём могли, помогали.
А через год, кажется… Ну да, — точно через год, вечером как-то мать назад явилась уже со следующим, не с тем, с кем из дому бежала, «николаем», и храбро так с отцом заговорила, объявив, чтобы вещи свои собирал и освобождал её законную жилплощадь, потому как «насильно мил не будешь». А отец матери не то что не мил, «а постыл, как прошлогодняя слякоть».
Отец опять бровями пошевелил, запихал в мешок какие-то там свои пожитки и со двора пошёл. Светка его в сенях догнала, хлеб и помидоры в руки сунула (они перед материным приходом ужинать собирались) и только спросила: «Куда?»
Он по голове её опять (второй раз уже!) погладил и буркнул: «В кузню. Там тепло… И до работы недалеко…» Всё. И пошёл. Потом вернулся назад быстро так , Светку обнял и опять много сказал: «Береги пацанов, дочк…» И плохо так, совсем не как в кино, а неумело куда-то в глаз её чмокнул и теперь уж насовсем ушёл.
Светка всю ночь не спала, всё думала про жизнь, про отца. Про мать, почему-то, не думалось. Совсем. А за окном лето же! Утром рассветает рано-прерано. Встала Светка, во двор вышла, на небо глянула. А оно бледное такое, синенькое, но без облаков совсем. Только тихий силуэт месяца посредине. Словно Бог устал за людьми смотреть, прилёг вздремнуть, а ночник не выключил, хоть он и не нужен ему: Бог ведь…
Постояла Светка, ещё подумала. Потом быстро в дом пошла и мальчишек будить стала. Только тихо, чтобы мать с «николаем» не потревожить. Подняла детей, значит, и одела уже. По узлу каждому в руки дала, сама тоже взяла и к выходу их подталкивает. Тут мать, зевая, из большой комнаты вышла: «Куда это с утра пораньше, в туалет не сходимши, нарядились-то?..»
Светка на неё даже не глянула, а так, через плечо бросила: «Куда-куда! В кузню, конечно!! Отца же кормить надо, ему ведь на работу скоро…»
– Хватит зенки-то пялить! Не по твою честь… – мягко пробурчала бабушка и добавила, – Иди-ка лучше в погреб ящик снеси. Да аккуратно только, под ноги смотри. Люба улыбнулась, кивнула, отошла от своего наблюдательного пункта – щелки в заборе – и послушно пошла к погребу. Бабушка посмотрела вслед на то, как внучка неуклюже переваливается с ноги на ногу, вздохнула: «Надо же было такой уродиться», – и направилась в сарай. Хозяйство не ждет, сантименты разводить некогда.
Люба ставила ногу на широкую ступеньку, потом приставляла вторую и так до конца. Хорошо, что сосед дядя Гоша их расширил, за бутылку коньяка, а то раньше не ступеньки были, а жёрдочки какие-то. Неудивительно, что Люба однажды полетела с нее кубарем. Было так больно, что сначала она даже пикнуть не могла, так и лежала на холодном полу в погребе. Потом бабушка хватилась: «Ну чего ты там копаешься опять!» – подошла, заглянула, заголосила, принялась внучку вызволять.
Ближайшая больница в городе, автобус с утра ушел, все мужики на заводе, остался слепой дед Митя да Вовка-алкаш, который вусмерть пьяный спал по своему обыкновению на лавочке. Сели все-таки на телегу деда Мити: бабушка правила, а дед придерживал Любу. Доехали до соседней деревни, к фельдшеру. Та как-то осмотрела девочку, где-то пощупала, как-то подлечила – травками, компрессами. Через месяц Люба вернулась домой, правда, ходила теперь, как говорила бабушка, «враскоряку». Гораздо позже, в городе, врачи сказали, что у Любы неправильно срослись кости, но бабушка категорически отказалась что-то предпринимать: она теперь не доверяла врачам, боялась, что они снова что-то испортят, пусть уж лучше так – слава Богу, жива. «А походка нам и така пойдет, не на сцене ж ходить!»
Люба, как всегда, только улыбалась в ответ. Она привыкла. Знала, что природа обделила ее красотой. Вернее, даже не обделила, а щедро наградила всеми возможными изъянами. Широкое плоское лицо, маленькие глазки, огромный с горбинкой нос, такой же огромный рот с губами-варениками в пол-лица, жидкие волосы, узкие плечи и, как последняя издевка, непомерно широкий таз. Фигура напоминала треугольник на тонюсеньких ножках. Вот и походка теперь фирменная добавилась.
По иронии судьбы всё это богатство досталось ей, жительнице маленького захолустья в одну улицу, где единственной целью жизни любой женщины было замужество. Да к тому же – дефицит мужиков. Бабушка переживала: «Беда. Пропала девка. Ясно, что никто не возьмет, убогую такую».
Люба привыкла, что даже бабушка звала ее «бедолага», а жители деревни – «Страшная Любка», будто это были имя с фамилией. Что мальчишки смеялись, забрасывали колючками репейника или гоняли по улице, хлеща крапивой. Переворачивали ведра с водой или бидоны с молоком, которые она носила. Люба плакала, а они гоготали: «Еще страшнее стала, уродина! Ты гляди!»
– Не реви. Сами они – уроды! – говорила бабушка и шла разбираться с пацанами. Пару раз огрела главаря коромыслом, они перестали внучку гонять, но обзывать продолжали.
Девочки не дружили с ней. Наоборот, увидев на улице, демонстративно разбегались в разные стороны с криками «Жуть-жуть… Спасите-помогите» и хохотали.
В школе Люба сидела на последней парте. Ее редко вызывали к доске, потому что одноклассники тут же начинали корчить рожи и передразнивать Любу, а учительница устала на них кричать. На переменах она не выходила из класса, потому что знала: в коридоре кто-нибудь обязательно поставит подножку, а потом на стул положит кнопку, или еще хуже – шарик, который издает звук, будто из человека газы выходят.
А уж сколько раз остряки приклеивали ей на спину бумажку с надписью «Королева красоты» – и говорить нечего….
***
Люба страстно ждала субботы. Их дом стоял почти напротив загса. Этот загс считался самым старым во всем крае, а поэтому был особенно любим молодоженами – вроде как «намоленный». В него записывались за полгода и стекались со всех ближайших городов. Каждую субботу Люба замирала у щелки в заборе, чтоб посмотреть, как к загсу подъезжали машины в ленточках, а из машин выходили настоящие принцессы. Невесты. В белых сказочных платьях. Фате. Жемчуге и блестящих украшениях. От их красоты можно было ослепнуть!
Люба замирала и чувствовала, как по коже бегают пузырьки из шипучего лимонада. Невесты походили на волшебных прекрасных птиц, которые вот-вот упорхнут в свою страну красоты, блеска и роскоши. За руку их держали элегантные женихи, смотрели с обожанием. Люба не моргала, впитывала увиденное, радовалась и… даже не мечтала о том, что когда-то наденет такое же платье.
Потом к девочке подходил гусь Серый, хватал клювом за подол платья и тащил за собой, в огород. Ну или бабушка окрикивала, чтоб отправить в погреб.
***
У Любы было две настоящие реликвии – икона мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, которую подарила ей мама с наказом: «Береги. И молись им, чтоб всегда были рядом», – «И будут?» – «Обязательно. И во всем помогут». Другая реликвия – фотография самой мамы. Если б не эта меленькая черно-белая карточка, Люба уже забыла бы, как она выглядела, мама. Ее не стало, когда девочке было 3 года.
«Люба не понимала, почему же мама плачет? Улыбалась своей кривой улыбкой изо всех сил, чтоб поднять ей настроение»
Зато Люба хорошо помнила руки мамы. Как они гладили ее по волосам, по щекам, и голос: «Девочка моя… красавица… самая-самая…» И слезы. Люба не понимала, почему же мама плачет? Улыбалась своей кривой улыбкой изо всех сил, чтоб поднять ей настроение.
Люба часто смотрела на икону, хотя просить о чем-то даже в голову не приходило. Четыре женские фигуры смотрели спокойно и ласково, от них исходило тепло, как от маминых рук, уходили все страхи и обиды. Особенно ей нравилась девочка с красивым именем Вера. «Какое правильное имя, – думала Люба, – ведь самое главное – верить, что все будет хорошо». Она верила.
***
Одна-единственная подруга у Любы была – Катька, очень красивая. Отец ее пил по-черному, а мать пахала как лошадь сначала на заводе, а вечером в огороде, половину урожая продавала. В 30 с небольшим она выглядела изможденной, озлобленной старухой. Вернувшись с работы, женщина принималась орать на Катьку и старшего сына, что не помогают, мало сделали за день. Могла и с ремнем по огороду погонять. А когда показывался муж, волокла его на себе в дом, потом садилась на лавочку у забора и молчала.
Катька часто убегала из дома к Любе. Они построили шалаш в огороде и болтали в нем по вечерам. Как-то Катька принесла журнал с фотографиями красивых девушек, одежды, машин, духов.
– Смотри! Вот. Такой хочу быть.
– Ты и так такая. Ничуть не хуже, – искренне сказала Люба
– В журнале чтоб! Фотомоделью. У них знаешь сколько денег! И одежду им всю отдают. И машины. А еще за границу возят на съемки, бесплатно.
– Здорово…
– Да. Надо только, чтоб фигура еще была. Пластика, чтоб позы принимать разные… – Катька на пару секунда замерла, изображая модель, – Этому учиться надо. В школе кружок открывают по танцам. Пошли? Научимся двигаться?
Люба не хотела идти – какие ей танцы! Но Катька одна стеснялась. Люба сдалась и почти год добросовестно топталась позади всех девушек, не попадая ни в такт, ни в ритм. В конце концов учитель посоветовал ей записаться на дзюдо. Люба, слушая его, краснела и вжимала голову в плечи.
Катька была доброй девочкой, любила подругу, поэтому искренне хотела сделать из нее настоящую леди. По мере взросления под ее чутким руководством Люба сначала отращивала волосы, потом стриглась под каре, каскадом, делала химию. Натягивала на свою широкую талию узкие короткие юбки, блузки с рукавами-фонариками, тут же опадавшими на ее тощих плечах. Катька подбадривала, но со временем и она сдалась, а Люба вернулась к своему «пучку» и хлопковым штанам.
Зато бабушка была реалисткой. На день рождения подарила внучке компьютер, сверху водрузив толстенную книгу по программированию.
– У Захарыча сын в городе работает. Говорит, сейчас те, кто в ентих машинах понимат, куда хошь на работу возьмут и деньги хорошие платят. В общем, давай учи. Замуж тебе все одно не светит. Бушь сама зарабатывать.
Люба привычно улыбнулась: «Не светит». Тогда ей было 15. Книга оказалась ужасно скучной, непонятной, какой-то неживой. И буквы плыли перед глазами от слез. Бабушка заглядывала в комнату и одобрительно кивала: «Во-во, учись-учись…» Тем не менее, просиживание над подарком бабули дало результат: Люба разобралась в компьютерных технологиях, да так хорошо, что с первого раза поступила в городской университет на факультет программирования.
А Катя поступила в училище. Правда, на занятиях почти не появлялась, так как почти все время пропадала на кастингах. Она отнесла свои фотографии в модельное агентство, где ей прочили светлое будущее. Поэтому все силы она бросила на то, чтоб это будущее приблизить.
Икона, подаренная мамой, вместе с хозяйкой переехала в общежитие, стояла на тумбочке рядом с кроватью. Засыпая, Люба смотрела на девочку с именем Надежда. Ей так хотелось надеяться, что вот теперь-то впереди – совершенно новая жизнь, интересная и лишенная обид.
***
На программистов учились в основном парни. Бабушка ликовала: «Может, там себе найдешь кого… Енти компьютерщики чай немного видят в жизни-то, а с тобой поговорить можно на разные темы заумные…» Но мальчики на Любу не смотрели, ее считали «классным другом» и «своим пацаном».
Это было неплохо, пока не появился Дима. Когда он был рядом, тысяча иголочек вонзались в сердце Любы, горло сдавливало, и она почти всегда молчала. Конечно же, даже мечтать о том, что Дима обратит на нее внимание, было смешно. Хотя он часто к ней обращался по учебе, был мил, обходителен, придерживал стул, открывал дверь, угощал кофе в студенческой столовке. Люба помогала ему с расчетами, с курсовыми, правила практические работы, сожалея лишь о том, что минуты пролетают так быстро.
Образ на столике почему-то стал совсем другим. Будто на нем не 4 фигуры, а одна, светится – Любовь. Однако Люба даже смотреть в ее сторону боялась. Скорее зажмуривалась и засыпала.
На новогодней дискотеке Дима пригласил ее на танец. Это были три минуты оглушающего счастья. Если бы Любе сказали умереть в тот момент, она бы не раздумывая согласилась.
А потом, выйдя из зала, она случайно услышала, как Дима в красках описывал друзьям, будто весь танец смотрел на самый яркий софит, чтоб не видеть лица партнерши, с трудом нашел талию, чтоб за нее держать, и еще она отдавила ему ноги. Все хором ржали.
***
Соседка по комнате сидела на антидепрессантах, а в тот вечер уехала к родственникам на праздник. Люба собрала все ее таблетки, нашла бутылку водки. Выпила 100 грамм для храбрости и собралась свести счеты с жизнью… но тут на пороге комнаты появилась Катя. Бледная, какая-то взъерошенная. Ее глаза скользнули по столу, она тут же забыла, зачем пришла, и закричала: «Ты что?! Дура!»
В тот вечер Люба впервые рыдала. Рассказала Катьке о своей любви, и как он, оказывается, просто использовал ее. Да и ладно бы! Ей не жалко. Но зачем он смеялся? Зачем другим говорил это всё? Ведь больно ей! Очень больно!
Катя утешала, гладила по голове, успокаивала. Люба прижималась к ней, и становилось легче.
– Стой, а что ты здесь делаешь? Ночь же…Что-то случилось? – вдруг шмыгнула она носом. Катя вздохнула. Подошла к столу, налила водки.
– Я беременна…
– Нельзя! – взвизгнула Люба и выхватила стакан у подруги из рук. – Это же вредно ребенку!
– Пофиг! Мне он не нужен. Аборт делать поздно, представляешь?! Я ведь даже не думала ни о чем таком… Сто раз раньше так было –из-за диеты или усталости… По другому поводу к врачу пошла, и тут – сюрприз! У меня контракт в Германии срывается, понимаешь? Да еще какой! Я столько сил потратила! Мечта всей жизни! Из-за этого! Так что мне тоже пора таблеток наглотаться… Понимаешь?
Нет, Люба не понимала. Старалась изо всех сил, но не могла понять.
Катька много говорила те месяцы. О материнстве, которое должно быть вовремя. О том, как важно обеспечить ребенку и себе нормальное будущее, а не привезти его в деревню к деду алкашу. О своей только начавшейся жизни. Люба слушала подругу и пыталась незаметно подсунуть ей какую-то еду или витаминку. Но Катька не поддавалась – фигуру берегла, набирать вес перед контрактом никак нельзя! Втискивала свой живот в узкие платья, джинсы, злилась, что не получается.
«Она все равно не жилец… А выживет – значит, и без меня справится»
На 7 месяце ей вдруг стало плохо, а через сутки родилась крошечная девочка. Слабенькая, синяя. Катька взглянула на нее и написала отказ. «Она все равно не жилец… А выживет – значит, и без меня справится», – мрачно резюмировала она, собрала вещи и укатила в Германию.
На следующий день Люба, смущаясь и краснея, положила перед заведующей отделением роддома конверт: «Я родственница… дальняя. Мама малышки не может сейчас… Можно, я буду приходить? Вдруг что-то надо, вы только скажите, я принесу… Пожалуйста, пустите меня». Заведующая закатила глаза и взяла конверт.
Сморщенный синюшный комочек в пластиковом ящике с кучей каких-то трубочек и лампочек стоял у Любы перед глазами день и ночь, неделю, месяц. Когда ей предложили работу, Люба перевелась на заочное отделение, чтоб загрузить себя до макушки, пахать-пахать-пахать! Забыть про тот жуткий пластмассовый ящик! Но ничего не получалось. Сердце разрывалось, засыхало от тоски. Она не выдержала. Сняла отдельное жилье, оформила все документы и через полгода принесла малышку к себе домой.
У изголовья детской кроватки Люба поставила икону – мамин подарок, и – надо же! – он будто вернулся на свое место, будто специально был написан именно для этой маленькой кроватки, словно обрел свой дом. А малышку новоиспеченная мама назвала Софией.
Девочка росла настоящей красавицей. Люба смотрела на нее и чувствовала, как счастье, будто теплые морские волны, окутывает ее со всех сторон. Сонечка забиралась к ней на колени, прижималась как можно сильнее. Маленькие ладошки гладили ее по волосам, по щекам, и детский голосок лепетал: «Мамочка моя… красавица… самая-самая».
Шура и Паша Мозгалевы уже вместе тридцать лет. Ему 21, ей 19 было, как поженились. По любви, а как же без нее. Пара замечательная. Один другого достоин. Но главным в паре был Паша, теперь уже Пал Палыч. И Шурочка гордилась, что такой мужчина с ней по жизни идет. Немногословный, основательный, хозяйственный.. можно продолжать и продолжать…
И она, как жена, хозяйка, мать состоялась. Но это же всё благодаря супругу, Паша не раз это подчеркивал. А она мужу не перечила, прислушивалась, он же глава семьи. И на нем вся ответственность. Без него она бы и не справилась. Уставший с работы придет, а обязательно всё подворье обойдет, во все углы заглянет, проверит, как там скотинка, накормлена ли, огород ли прополот да полит, про детей расспросит.
Потом обстоятельно так, подробно все дела перечислит, что в первую очередь завтра с утра пораньше сделать, что к вечеру, а что и на следующий день отложить можно. Всё у него до мелочей продумано, просчитано. Потому у них и в доме и на подворье всё в порядке, всё управлено и ухожено.
Поначалу Шуре тяжело было справляться со всеми делами, но со временем привыкла, втянулась, потом дети подросли, помогать начали. Нет, супруг тоже вносил свою лепту, а как же без него, без мужских рук , дом им колхоз построил, сарай, кухню летнюю, гараж, но Паша на этом не остановился, сам забор поставил, летний душ, навес сделал.
Он, может, много бы чего еще сделал, но работа у него такая, что утром рано уходит и только поздно вечером, а иногда ночью, возвращается, работал Пал Палыч комбайнером, да трактористом, в передовиках ходил, с весны до поздней осени всегда занят был, а зимой время хоть и есть свободное, да только много ли сделать можно, когда весь двор в снегу.
Вот так и получилось, что все семейные тяготы на Шурины плечи упали еще смолоду, и дети, и огород, и хозяйство, всё на ней. В деревне без этого не прожить, да и работа для женщин привычная. Она и не роптала, отдохнет у себя в библиотеке, там работа несложная и нетрудная, кирпичи не ворочать, ну так муж считал, а она, конечно, соглашалась.
Да и жалела Пашу своего ненаглядного, шутка ли по 15 часов в день, а то и больше, работать, а тот и не заметил, как привык к такому отношению. Относился к жене вроде с уважением, но нет, да нет, а и проглянет у него снисходительность.
— Бабы, они такие бабы, — усмехнется порой. Когда можно домой поспешить, время свободное от работы выпадет, особо спешить не разбегался. То на прудок заедет, удочку припасенную достанет, да подремлет между клевом, то в картишки под навесом после дождичка сядет перекинуться с такими же, как он, работягами. Нет, а что? Он же человек, недаром говорят, что одной работой сыт не будешь, развлечения нужны и полезны.
Однажды так не вовремя, уже уборка началась, сломался у него комбайн. Ой, беда! Пал Палыч до денег и до славы охочий, а тут и заработок из-под носа уходит, и намолоты не светят. Сидит он в мастерской под комбайном в мазуте весь и злой, как черт. Костерит и инженера, и бригадира.. никак ему нужную запчасть те не привезут.
А мимо него бегает туда-сюда заправщица их, Оксанка Раскина, она еще на току подрабатывала, благо они рядышком эти два места находились. Палыч из-под комбайна вылезет, руки оботрет ветошью, а Оксанка мимо идет, спросит его, как ремонт продвигается, Пал Палыч чертыхнется, а она смехом зальется. Плюнет мужик от досады, чего этой бабе надо? Приспичило ей мельтешить тут перед ним. А та всё его поддразнивает, да на ток зовет, приходи, мол в гости, там у нас весело. Девчата все молодые, задорные.
В день третий ремонта заметил Пал Палыч, что поглядывает в сторону заправки, ждет, когда Оксанка будет мимо идти. А потом сам на ток пошел, делать то всё-равно нечего, нет запчасти, хоть об стену бейся. Там на скамейку сел в тени от старого клена, с дежурным сварщиком в картишки перекинуться, а сам глазом косит на девчат с метлами, Оксанку выискивает взглядом, да наблюдает за ней незаметно.
Шустрая, везде успевает. И руками, и словом. Ишь ты, как с Дудником, водителем Камаза, смеется, о чем это они там, интересно, болтают? У Пал Палыча аж ладони вспотели от волнения. Захотелось встать и Дудника этого долговязового в кабину засунуть, ключ зажигания в одно место вставить и направление указать, куда ему ехать. Еле сдержался.
Через пару дней запчасть привезли, пока на место ставили ее с помощником, Палыч весь извелся, как там заправщица без него, вдруг кому глазки строит? Пал Палычу пора в поле выезжать, теперь уже инженер подгоняет, а ему страсть неохота, тянет изо всех сил, то одну гайку подкрутит, то другую, видимость ремонта изображает, и деньги стали не нужны, а уж раньше он завсегда в передовиках ходил. Весь комбайн звездами залеплен был.
А теперь нужна ему Ксанка-Оксанка, ее глаза раскосые, да смех заливистый.. И всё тут. Чует Палыч, что пропал. Накрыло его новое чувство с головой. Ну, как новое? Хорошо забытое старое. С Шурой у него давно такого не было, всё тихо, спокойно, а сейчас кровь бурлит в жилах, жить не дает нормально. И слаадко-то как…
Дома на свою Шуру глянет, только и знает, что ее с Оксанкой сравнивает. И ростом жена маленькая, и полная чересчур, да медленная, да неторопливая, разговоры про одно и то же, то закрутки у нее на уме, то утята медленно растут, всё его раздражает в ней теперь.
Понимает Пал Палыч, что до добра его влечение не доведет, да ничего с собой сделать не может. Снится ему Ксанка, а уж днем он каждую минуту о ней думает, да в мыслях день ото дня храбреет, уже обнимает ее и целует. Понял, что так и до греха недалеко, выехал, наконец-то, в поле.
Шура не сразу, но потом поняла, что с ее Пашей творится что-то непонятное, начала приглядываться, да расспрашивать его. Чай, не заболел ли, родимый, что-то погрустнел, да скис совсем в последнее время. Может перетрудился? Годы уже, немолоденький. Так пойти к председателю, попроситься на более легкую работу перейти. Как думаешь, Паш? Может слесарем в мастерскую?
А Палыч знает, что было бы неплохо, к Оксанке ближе, но понимает, что нельзя. Борется пока со своим бесом, отрывает его от себя, а он за него уцепился и ни в какую. Ночью спит плохо, стал неразговорчивым, дома его ничего не радует.
Такая тоска навалилась, что небо с овчинку показалось. Одно только в мыслях, с Оксанкой любви вкусить, на старости лет любовь пришла, нешто гнать ее от себя? ..Негоже, негоже, шепчет, считай, что подарок небес. А с другой стороны, не в его правилах налево ходить, по молодости себе не позволял, а сейчас, когда за плечами полтинник, человек он уважаемый и людьми, и руководством, как можно такое позволить? Да и детям взрослым в глаза потом смотреть не сможет, не дай Бог, если узнают. И как ему поступить? И хочется, и колется. Что делать не знает. Одни мучения.
И Шура в это же время мучительно раздумывала, что же с мужем происходит? Да, так и не смогла придумать. И он ничего вразумительного не говорит ни утром, ни вечером, а ночью к стенке повернется, буркнет, что устал шибко, и спит.
Однажды после работы зашла Шура к сестре своей старшей Лиде, та хоть и жила на соседней улице, а за делами виделись не так часто. Лида как раз из магазина вернулась, наслушалась от местных баб последних новостей, которые ее сильно расстроили, про её зятя люди судачили, дескать влюбился в Раскину, глаз с нее не сводит, а та хвалилась подругам, что, если захочет, то на раз-два Палыча из семьи уведет, ради нее он на всё готов. То ли говорить Шуре об этом, то ли обождать, может, все образуется? Сидит Лида, слушает о чем сестра рассказывает, а сама внутри мучается от сомнений.
— Нет, скажу, — решилась, — А то эта блажная так и будет носиться со своим Пашкой. Больной он, видите ли…какой больной? Шальной.. кобель этакий, чё удумал на старости лет.
У Шуры от ее рассказа от неожиданности рот открылся и звук пропал, Лида аж испугалась. И водички принесла, капель валерьянных накапала, только сидит Шура истуканом, пить не может. Лида давай ее по щекам легонько хлестать, да водой на лицо брызгать, отошла сердешная, глазами заморгала, сказать что-то пытается.
— Лид, это что ж такое деется? Неужель, правда? -наконец вырвалось хрипение из горла
— Ну, а ты, как думаешь? Сама только жаловалась, что кручина его неведомая съедает
— Что верно, то верно. Измучился весь, я же вижу. И что теперь делать? — она жалобно посмотрела на сестру, в душе надеясь, что всё рассказанное неправда, а из глаз побежали слезы
— Ладно, ладно тебе, — Лида обняла сестру за плечи. — Надо подумать, Шурочка. Выгнать мужика легко, только замену ему найти трудно. Ты не Ксанка, мужиков не меняешь, как перчатки.
Шура замахала руками, — Что ты, что ты…я без Паши и неделю не проживу, пропаду сразу
— О то ж и плохо.. вишь, как глубоко в тебе это сидит…пропадешь, пропадешь…с чего ты это взяла? Всю жизнь под своего Пашу прогибаешься, горбатишься за двоих и пропадешь? Я уже вдовая десятый годок живу, не пропала
— Ой, Лида, ну ты совсем другое дело. Ты сильная, ты смелая…а я..
— И ты такая же, мы с тобой одной породы, не забывай это — Лида перебила сестру, — вспомни себя в молодости, какая ты боевая была, а с этим Пашей сама на себя стала непохожа. Думаешь, почему он на Оксанку глаз положил?
— Почему? — испуганно переспросила Шура
— Да потому, что она на тебя похожа в молодости, такая же задорная и веселая, вот и взбудоражила его. Знаешь, Шурань, что я сейчас подумала? Не все потеряно.
Любит он тебя…- она помолчала -.. Ту, прежнюю.. да только не находит, вот замену и нашел. Не надо тебе за него бороться, надо за себя бороться.
-Это как? — изумилась Шура, перестав всхлипывать
— Как, как.. всё очень просто.. измениться тебе надо.. себя, настоящую, вернуть..
Шура шла домой медленно, всё раздумывала над словами Лиды. А ведь права сестричка, совсем себя забросила за этими делами домашними. Прическу некогда сделать, недосуг в парикмахерскую сходить, кулю на затылке навертела и пошла, а дома всё чаще платочек на голову, да халат, хоть и чистый, но все-равно халат. Вес вот набрала..
— Это что ж выходит, — она нахмурилась, — Я сама Пашу и спровоцировала на любовь на стороне? Так, стоп.. не в ту сторону ты, мать, повернула, не хватало еще извиняться перед мужем. Как там Лидка сказала? Боевой дух растеряла, вот это главное, а не то, что стала толстая. И с чего же мне начинать? — усмехнулась криво про себя. — А далеко ходить не буду. С ужина и начну.
Пал Палыч аж поперхнулся, увидев вечером на столе простую яичницу, обычно наяривал он в это время борщ с чесночком или лапшу домашнюю с куриными потрошками, не придерешься, готовила Шура так, что пальчики оближешь. На второе — или картофельное пюре с румяными котлетками, или печеночный тортик, уж очень он его уважал, разнообразие всегда, на неделе редко что повторялось, на десерт стоял компот из свежих фруктов, лежали пирожки.. Не ужин, а праздник какой-то. И так каждый день.
А сегодня что-то из ряда вон выходящее. Он тревожно взглянул на жену, что это с ней? Не заболела, чай? В последнее время он редко ее рассматривал. Поест, спасибо скажет, в душ и на боковую. Буркнет, что притомился. Уже не было у него желания посидеть, как раньше, на крылечке со своей женушкой милой, он и называть ее так перестал, да рассказать ей, что за день услышал и увидел.
Шура что-то там напевала на летней веранде и не замечала гастрономических изумлений мужа. Проходя мимо кухни, крикнула ему, чтобы чай сам себе согрел, а то у нее дела. У Палыча аж вилка из рук выпала, привык за столько лет, что ему всё жена подаёт.. да, нет, не подумайте лишнего, нетрудно ему воду вскипятить, знает, где и заварка стоит.. но, как бы это сказать.. ну не пристало мужчине такими делами заниматься, согласны? Жена тогда на что?
А жена в это время усилием воли душила в себе слезы, изображая веселое настроение и озабоченность делами. Больше всего на свете хотелось ей подойти к мужу, взглянуть ему в глаза и тихо спросить: Паш, как так у тебя получилось? Аль люди всё выдумали?
А Паша и не смутится, приобнимет ее и скажет нарочито грубовато: Верь им больше, сплетницам деревенским, — головой покачает, — Ну, женщины, и что там у вас в голове творится? И будет у них всё, как прежде. И разговоры на крылечке, и сон на его плече, и в город поедут к детям.. Но так и не подошла, не спросила, побоялась, вдруг ответит, что да, вот так и получилось…
На другой день ужинали картохой в мундире, порезанным на кусочки салом и салатом из свежих помидор. Палыч, обычное дело, задержался на работе, Шура приняла это, как должное, и словом не упрекнула, невозмутимо рассказывала про семейные дела, несмотря на то, что на душе скребли кошки, подробно перечисляя, что сделала, что предстоит сделать. Муж слушал ее рассеяно, не вникая в суть слов.
— Ой, Паш, дел много осталось, уж, не знаю, справишься ты или нет? Еще и картошка не выкопана в огороде три делянки осталось..
Палыч напрягся, замер, — Не понял, Шура, при чем тут я?
— Паш, да я с тобой давно поговорить хотела.. да тебе всё некогда и некогда
— Шур, устал я сегодня.. день тяжелый был, работы много, наворочался так, что рук не чувствую. Это не то, что ты в своей библиотеке, — снисходительно произнес, сосредоточенно пережевывая сало. — Аль срочное что? Дай доесть хоть..
— Да как сказать..
— У детей всё нормально?
— У них всё нормально, — Шура кивнула, — да ты ешь, ешь.. может добавочки?
— Нее…и так много на ночь, — Палыч с усмешкой осмотрел стол.
-Паш, не успеваю готовить, картошку копаю.. Ты сегодня пообедать-то успел?
— Я и говорю, запарка была, некогда, — а сам глаза отвел в сторону. — Так что сказать хотела?
— Паш, — Шурочка улыбнулась, — Уезжаю я, мне путевку дали в санаторий. Столько лет откладывала, ты всё на работе занят и занят, а сейчас я вот подумала, у тебя уборка закончилась, сможешь приходить пораньше, хозяйство управишь, да и выходные обещает начальство дать, сам говорил. Картошку докопаешь, корову подоить Лиду попрошу..
— Шура, — у Палыча глаза вылезли на лоб, — Какая путевка? Какой санаторий? И почему ты говоришь об этом, как о решенном деле, а посоветоваться заранее со мной не могла?
— Ну, извини, — Шура прищурила глаза, — В следующий раз обязательно посоветуюсь
— Какой следующий? — Палыч изумлялся, не узнавая свою жену.
— Паш, пошли спать, устала, сил нет, — Шура притворно зевнула и ловко выскочила из кухни.
Палыч вылез из-за стола полуголодным и озабоченным. Он ничего не понимал, что происходит. Ситуация стала его напрягать.
Утром он молчал, искоса наблюдая за Шурой. На столе опять стояла ненавистная яичница. Вечером он решил серьезно поговорить с женой, необходимо было привести ее в чувство. Правда, на работе он сразу отвлекся, только увидев Оксанку, и до самого вечера даже и не вспомнил о том, что ему говорила жена. Продолжение следует.
Автор
#Zаrinka
Бес в ребро. 2 часть
Шура, собрав вещи в большой чемодан, присела на диванчик в гостиной. — Правильно ли я делаю, что уезжаю? Как без меня хозяйство тут будет? Дожди зайдут, картошка не выкопана..- думала с тоской. Шура была растеряна и сомневалась в идее Лиды уехать на время из дома..
— И остаться? Смотреть, как муж изводит себя в любовных мучениях и себе душу травить?.. Ну, уж, нет, пусть лучше картошка пропадет…А мне надо всё обдумать, успокоиться, на эмоциях сейчас можно такого наворотить…
— Ой, да на что я способна? Утрусь и дальше жить буду…вот именно.. А уеду, что-то изменится?.. Вернусь, всё то же будет..- она готова была разрыдаться.
Вспомнила слова Лиды: измениться должна она сама. — Ладно, будь, что будет, поеду…- глубоко вдохнув, решительно взяла чемодан и выскочила из дома, там уже сигналил сосед Михалыч, с которым она договорилась, чтобы он отвез ее в город на вокзал.
Вечером Палыч был удивлен, увидев в их дворе Лиду.
— А ты что тут делаешь? — оглянувшись, он поискал глазами жену.
— Шуру ищешь? — Лида насмешливо улыбнулась. — Так уехала она, аль забыл? На тебя это непохоже.
Она пристально посмотрела на зятя, — Корову подоила, молоко процедила, часть в холодильнике, часть в погреб снесла. Птице насыпала, остальных ты уж сам корми. Я пошла, дома еще надо управиться. Да, утром прибегу, подою, а выгонять сам будешь.
Палыч, ошеломленный, молча прошел в дом. Он с трудом переварил мысль, что жена уехала. Он же ей запретил. Как она могла ослушаться? Такое поведение Шуры было ему в новинку и неприятно его задело.
От размышлений отвлек желудок, которому совсем не по вкусу пришлись мысли Палыча, он требовал более существенного наполнения. Наскоро умылся. Сегодня без обеда опять остался, при воспоминании об этом губы растянулись в улыбке. Похудеешь от этой любви, если будешь на ток мотаться с Дудником, ругнул сам себя.
Открыл холодильник, Шура постаралась, наготовила, забит был кастрюлями. Достал первую попавшуюся — макароны, достал вторую — гречка, у него непроизвольно скривилось лицо, гречкой их душили на полевом стане, в третьей обнаружил суп. Фасолевый. Он ненавидел фасолевый суп. И Шура это знала. В четвертой кастрюльке были тушеные овощи. Ни котлеток, ни отбивных..
У Палыча внутри поднялась волна возмущения. Всегда послушная жена, мало того, что уехала, бросив на него хозяйство, так еще и обрекла его на полуголодное существование. Он вспомнил, что вчера Шура просила его зарубить пару курочек, а он, сославшись на занятость, убежал на работу. — Ну, вот и получил вместо кур тушеные кабачки, — усмехнулся, поедая сухие макароны.
Теперь ему приходилось утром вставать раньше на целый час, чтобы покормить хозяйство, в обед и вечером спешить домой. Он решился попросить Ивановну, чтобы та хоть теленка в обед поила, но соседка вежливо отказалась, сославшись на больную руку.
Звонили сыновья, поинтересовались, как там батя без матери?
— Нормально, — буркнул недовольно.
— Так может приехать, отпуск взять?
— Не надо, справлюсь.
А Шура позвонила только на девятый день поздно вечером.
— Как ты там, Пашенька? Всё нормально у тебя? Картошку выкопал? — и без остановки, — Я знала, что ты справишься.
Палыч заскрежетал зубами. А она, не дождавшись ответа, даже не поинтересовавшись, голодный ли ходит муж, начала рассказывать, как хорошо отдыхает, какая у них подобралась веселая компания, как давно она не проводила так чудесно время, ни капли не пожалела, что взяла полную путевку на 21 день.
Палыч от неожиданности молчал. Он не узнавал свою жену. Столько было жизнерадостности в ее голосе, энергии.. когда-то давным-давно у нее был такой голос, а потом стал тихим, бесцветным, как и она сама…не человек, а тень.. причем не своя.. тень Палыча..
— Шура, — хрипло выдавил из себя, — это точно ты?
— Пашенька, ну кто же еще тебе будет звонить? Конечно, это я! — она весело, задорно рассмеялась. — Ну, всё…извини, меня зовут, я побежала…
Палыч беспомощно опустил руку с трубкой от телефона. Внутри поднималось какое-то странное чувство. Неужели ревность. Вроде так оно называется? Его Шурочка с кем-то там веселится? Он передернул плечами, отгоняя наваждение. Не может такого быть. И потом, кому интересна такая женщина, постаревшая, располневшая? — хмыкнул, явно пытаясь себя успокоить, но в душе появилось беспокойство.
Через пять дней Лида позвонила ему в пять утра и предупредила, что не придет доить корову, сорвала спину, перетаскивая мешки с картошкой. Пришлось Палычу облачаться в Шурин халат и идти доить своенравную Красотку.
Получив от нее раз пять хвостом по лицу, пару раз копытом по бедру, он с горем пополам подоил, еле успев выпихнуть корову за двор на улицу вслед уже уходящему стаду.
Бабы, провожающие своих молочных кормилец, покатились со смеху, увидев Палыча в таком виде. Злой, чумазый, он метался по двору, пытаясь успеть накормить пищащую, визжащую живность. Тут уж не до себя, бегом на ходу схватил краюху хлеба и выпил кружку молока.
— Вечером еще постирать надо, — мелькнула мысль. — А то уже все рубахи грязные. Да, когда ж она вернется, эта жена безответственная? — он в сердцах запустил кружку об стенку.
Через пару дней Шура позвонила опять. Палыч грубо ее прервал, спросив, не желает ли она вернуться досрочно домой.
— Паш, что-то случилось? — поинтересовалась Шура невинным голосом.
— Лидка заболела, мне тут всё самому приходится делать.
— Паш, попроси Ивановну, мне осталось всего ничего. Жалко уезжать.
— Вот сама ее и проси, — взорвался Палыч. — Руки у нее больные. А у Петровны — ноги. А у Тоньки — задница.. Я уже всех их тут попросил. Никто не соглашается.
— Странно, — удивилась Шура. — Неужель ни одна не согласилась? Прям, как черт от ладана, они от тебя шарахаются. С чего бы это? Паш, — она призадумалась, — А ты попроси Оксанку Раскину, баба она безотказная, и уж тебе она ни за что не откажет.. я думаю, ты с ней быстро договоришься.. — голос ее слегка изменился, но она справилась с собой, — Всё, пока, — добавила глухо.
Палыч стоял, как молотком вдаренный по голове. — Это случайность? Или намек? Шура всё знает? Да, нет…откуда? Ему стало жарко, лицо покрылось испариной. — Неужели кто видел его и Оксанку вместе и успел донести? Это что получается, на селе все тоже знают?
Ааа…теперь понятно, почему ни одна баба не согласилась к нему во двор прийти. Е- моё, ну и дела! Ну, старый дурак, как теперь людям в глаза смотреть? — он схватился рукой за голову.
— А жена точно уехала в санаторий? А вдруг она ушла от меня? — прилетела шальная мысль.
Внутри него заерзал бес и начал его подначивать, — Ну, ушла и ушла, подумаешь.. Ты свободный, это же хорошо!
— Неее, не может такого быть, тогда б она не звонила..
А бес продолжал шептать, — А вдруг? Такой шанс выпал! Воспользуйся! Пригласи Оксанку! Ты ж ее любишь? Да, любишь! Я то знаааю. Он противно тянул слова, которые тонкой змейкой сверлили Палычу мозг.
— Люблю? — Палыч замотал головой. — Нет, не люблю, не нужна она мне. Уйди, не соблазняй меня
— Куда ж я уйду, ты сам меня вырастил
Из открытого настежь окошка послышался с улицы знакомый голос.. она, Оксанка.. любимая.. Палыч выглянул в окно. Идет, на ходу что-то там Ивановне, его соседке говорит. Почувствовал Палыч, как сладко в животе у него заныло, сразу пульс участился, дышать трудно, как вроде кислорода в воздухе не хватает.
Отпрянул от окна, стоит, себя убеждает, что всё, завязывать надо с этой любовью или страстью, что там с ним приключилась, будь оно всё неладно, а ноги сами во двор несут, уже к калитке быстрым шагом направляется.
И тут в голове промчались картины: вот он Оксанку домой приводит, вот вместе делами занимаются, вместе на пруд едут отдыхать, нет, какой там пруд, конечно, на море, его любимая женщина достойна лучшего ..и вдруг — боковым зрением — стоят поодаль его сыновья, снохи, внуки и за ним наблюдают, и лица у них мраачные такие..
А Оксанка уже подошла к калитке, приветливо машет ему рукой. Любопытная соседка внимательно за ними наблюдает. Да плевать Палычу на нее. Он идет к любимой, делает шаг вперед, второй, третий.. Внутри бес с вожделением улыбается… И вдруг видит, как сыновья поворачиваются к нему спиной и уходят..
— Стой, не ходи, это конец, — голос разума пробился из каких-то подсознательных глубин. — Не мужик ты что ли, в конце-концов? Перебороть себя не можешь? Бесово это всё, беесово..- Палыч на секунду затормозил, прислушиваясь к себе, — Господи, да как же себя остановить?
Ааа.. понял..- круто развернулся и стремглав кинулся на задний двор. Там лихорадочно вращая глазами по сторонам, и в то же время ничего не видя, натыкаясь то на корыто, то на мешки с картошкой, наконец, нашел то, что нужно, подскочил к пеньку, на котором рубили птицу. Схватив топор, воткнутый сверху, он быстро, не раздумывая, положил левую руку на пень, оттопырив мизинец, и с размаху, не думая, отсек ему фалангу…
— На тебе! Получил? Проваливай из меня, чтобы я больше тебя не видел и не слышал.
Боль пронзила всё тело, замещая, выдавливая остальные чувства. Бес ошарашенно выплыл из тела Палыча и бесшумно растворился в вечернем сумраке. Кровь хлестала струей, не обращая на это внимания, тяжело дыша, Палыч отбросил в сторону топор, упал на колени, и обняв пенек, приглушенно зарыдал.
— Шурочка, родная моя, дети, простите, бес попутал.. только не бросайте меня, вернитесь ..
*** Через неделю Шура несмело открыла калитку родного дома. Тихо прошла по дорожке, посыпанной желтым песочком. Совсем, как она любит. Оглянулась, кругом был порядок, грядки с цветами прополоты, политы, огорожены новым свежевыкрашенным заборчиком.
Года три просила мужа сделать ей загородку для цветника, чтобы собака не топтала, а тому всё было недосуг, да и цветы её считал баловством, толку ведь от них никакого. А сейчас такое диво. Подошла к крыльцу, поежилась, заходить в дом или нет? Может, там уже новая хозяйка? Так Лида бы ей всё рассказала, с ней она каждые три дня созванивалась..
На дороге рядом с их домом притормозила машина, из кабины выскочил Палыч, бросился к дому, увидев Шуру, махнул Дуднику, — Давай, поезжай.
— Шура, ну что ты? Я бы встретил..- он остановился и смущенно посмотрел на жену…
— А ты изменилась! — в его глазах появилось удивление и восхищение.
Шура, немного похудевшая, помолодевшая, с новой прической, в красивом костюме, внимательно и пытливо смотрела ему в глаза с еле уловимой иронией. Палыч выдержал этот взгляд. Набрав больше воздуха в грудь, шагнул навстречу жене, пряча левую руку за спину…
