В окнах так бело, что аж пусто. Как на плохой старой фотографии. Если вглядеться повнимательней, то можно чего-то там разобрать, а так, вообще-то, будто бы засвеченное всё: нечёткое, зыбкое и размытое. Это потому, что снег уже второй день идёт. Да прямо не идёт, а валит. А то вдруг и с ветром ещё, тогда прямо из окна видно, как слипаются снежинки в матовые полотнища, и ветер треплет их, раскачивает, свивает в жгуты. А через мгновение они снова распадаются в прах, снежный, колючий. Дед с бабкой сидят у своего окна в тёплой горнице, столом разгороженные, и беседу ведут стариковскую, неторопливую. Да и не беседу, а так – иногда слова роняют, друг к другу не обращённые. Но они уже так долго вместе, что и слова у них общие, даже не вспомнят, кто сказал вот только что: – Давно таких зим не было… – Снег – всегда хорошо. У меня тогда голова меньше болит… – Чему там болеть-то у тебя? Она же – кость… – Чё это, – кость!.. Скажешь тоже!!. Я ею ем… – Тогда, может, поедим уже? Или рано ещё?.. – Да посидим ещё давай. А потом поедим и сразу спать ляжем… – Ну, гляди… Ты – хозяйка, тебе видней… И опять замолкают. Да всё на снежные танцы глядят. Потом старуха будто продолжает прерванный разговор: – Я, Сеня, когда умирать буду, тебе всё перестираю, повысушу и повыглажу. Ты без меня глядя, не запускай себя: в чистоте содержись, бельё нательное хоть раз в неделю меняй. А когда чистое закончится, Кирилловне ношеное отнеси. Заплатишь, она постирает. Да глядя, не переплати, не давай много. Она баба жадная и бессовестная: сколько ни дай, всё примет… – Ты чё говоришь-то такое страшное? Я первым умру. Нечего мне тут заказывать!.. – Нет, Сеня, я первая… – Сказал, – я, значит, – я. И спорить со мной не моги, зловредное насекомое!.. – Нет, Сенечка… Он уже злится по-настоящему и, повысив голос, даже ударяет узловатой бледной рукой в синих жилах по столу: – Вот говорила же мне мать–покойница: «Не бери ты эту Нюрку, не вяжи себе судьбу! Она тебя заговорит–заспорит. У них ведь вся семья такая: ни хлебом, ни мёдом не корми, дай только поперечить – поартачиться…» Не послушал я родительницу. Маюсь теперь вот всю жизнь. У всех старухи как старухи, у одного меня… – Ой, вы посмотрите на него, люди добры-ы-ы-е-е-е! – мстительно пропевает в ответ старуха. – Я всю жисть от тебя терплю и то молчу. – И чего же ты от меня терпишь такого, что людям сказать совестишься? Я ведь не пил, как братец твой забубённый. В доме всегда всё справно и чинно. Каждую копейку берёг и тебе нёс, всё в дом… – Так чё же говорить! У вас вся порода – кулацкая. И отец твой, и дед всё кубышку набивали. Над каждой копейкой тряслись. А деньги, они для чего? Чтоб радость в доме была!.. Я вон сорок лет скоро в одной жакетке хожу, чтобы тебя только не прогневать, о новой заговоривши… – Молчи мне, курица! Расквохталась тута… Ещё хотел что-то сказать старик совсем уж недоброе про свою Анну свет Николаевну, но глянул на неё и понял: плохо его девке. Губы побелели, в одну нитку вытянулись, а над верхней губой крупные капли пота в один миг выступили. Давно уже они вместе, а потому и знает старик, что это – приступ. Надо за Светкой – фельдшерицей бежать. Благо дело, живёт та в соседнем со стариками доме. Подхватил свою благоверную под пояс и до кровати довёл. Уложил молча. Потом от дверей уже вернулся и ноги ей полушубком прикрыл. Светка мигом пришла. Укол старухе сделала, трубочкой послушала, руки, ноги потрогала. И к старику подошла: – Всё, наверно, дед Сёма. Выжила свой срок твоя старуха. Тут даже самые московские клиники и профессора уже ничего не сделают. К вечеру, думаю, отойдёт… – Ты чё мне говоришь тута несуразное! – почти кричит дед. – Пиши на бумажке, какие лекарства нужны!! В аптеку побегу!!! Потом жалко так глядит на Светку и просит почти: – Не могут же не помочь дорогие-то лекарства… А, Свет?.. Та всё понимает. Понимает, что и деда ей спасать нужно, а потому садится за стол, рецепт пишет и молча подаёт его старику. Тот, уже одетый, у стола стоит, ждёт, а в руках жменю денег мусолит. Рецепт схватил и пулей из дому выскочил… Через час, наверное, вернулся старик, бухнул на стол перед Светкой пакет с лекарствами: – На, лечи Анютку мою!.. А сам к старухиной кровати метнулся: – Ты глянь, Нюрочка, чего я тебе принёс!.. Сорвал с ног её всё ещё лежавший там полушубок, пакет, что с собою принёс, разорвал и распахнул на руках, как спасительный парус, шубу норковую,белую, почти такую же, как снег за окном, и покрыл ею старуху до самого подбородка… Та приоткрыла глаза, руку поверх меха положила и чуть пальцами его погладила: – Мягонькая… Красивая… Да куда ж, Сеня, я в ней ходить-то буду?.. Потом долго так и словно бы издалека уже, из «неотсюда», посмотрела на «кулака» своего прижимистого и, закрывая глаза, проговорила, нет, – уже почти прошелестела: – А я ведь тебе так и не постирала, бедный ты мой… Олег Букач
Наш одноклассник Лешка у нас закоренелый холостяк, в свои 49 ни разу не был женат. Каждый год он прилетает к нам в гости ровно на одну неделю. Обычно они с Колей ходят на хоккей или какой-нибудь панковский концерт, потом выпивают у нас дома, сидят допоздна. Я стараюсь не лезть, им и без меня есть о чем поговорить.
В этот вторник Коля сказал:
— Лёшка прилетает, сказал, что с женой и детьми. И всего на полтора дня, они летят куда-то дальше, в санаторий МВД. Так что завтра ночуем в городе, будем знакомиться с этой отважной женщиной.
Я от удивления только рот открыла:
— С женой??? С детьми???
В среду вечером, когда мы все уже укладывались спать после отмеченной встречи, я написала возмущенное сообщение своей подруге Наташке: «Почему ты ничего не сказала?!». Но, оказалось, что бочку на подругу я катила зря, та сама была не в курсе. А изумляться было чему, женой Лёшки оказалась наша Вика…
***
— Виктория Александровна, Вы же умный человек, должны сами понимать, детям будет гораздо лучше в профессиональной приемной семье. И Ларионовы, и Лавровы имеют огромный опыт,
— Да, но когда я двенадцать лет назад оформляла опеку над Андрюшей и Аней, Вы ничего не имели против моей кандидатуры. Тогда я подходила по всем параметрам, что сейчас-то изменилось?
— Виктория Александровна, Вы сами на свой вопрос ответили, прошло двенадцать лет! К сожалению, Вы не молодеете, наоборот. Тогда Вам было 33 года, Вы были полны сил, а дети были достаточно взрослыми.
— Вы хотите сказать, что в 45 я уже древняя развалина? Как-то обидно даже.
— Нет, я ничего не хочу сказать такого, но Вы должны понимать…
Вика поняла, что она буквально ходит по кругу.
— Хорошо, давайте по-другому. Что мне нужно сделать, чтобы органы опеки приняли решение в мою пользу? Я готова сменить работу на более высокооплачиваемую…
— Извините, что перебиваю, но… А Вы замуж выйти не можете? Если бы была полная семья, то, думаю, Вам бы пошли навстречу, учитывая, что именно Вы воспитывали Анну.
Вика вышла из опеки обескураженная. Легко сказать, замуж выйти. Можно подумать, свободные порядочные мужики под ногами валяются. Хотя свободные, может, и да, но вот порядочные ли? Женщина шла к остановке и прикидывала, к кому можно с такой просьбой обратиться. По всему выходило, что ни к кому, ну кто захочет связываться? Но мысли о том, что близнецы Данилка и Тимошка, к которым она прикипела всей душой, будут жить где-то в чужой приемной семье, пусть даже очень хорошей, она даже допускать не хотела. А может, просто купить услугу? Выйти замуж за какого-нибудь мигранта, а когда они оба получат желаемое, муж – гражданство, она – опеку над мальчиками, можно и развестись. На рынок сходить, что ли? Как такие дела делаются? И спросить-то не у кого.
Размышления Вики прервал телефонный звонок. Она достала трубку, увидела имя звонившего и чуть не рассмеялась вслух:
— Алло! Да, Лёш, привет! Вот ты-то мне и нужен, на ловца, как говорится, и зверь бежит. Да, хорошо, давай встретимся. Я совершенно свободна и могу хоть сейчас.
Несмотря на то, что школу мы закончили аж в 1988 году, Вика поддерживала дружеские отношения практически со всеми одноклассниками. Когда-то мы считали ее совестью класса, девочка с ранних лет обладала принципиальностью, и спустя годы по-прежнему оставалась одним из самых честных, искренних и отважных людей, которых я когда-либо знала. Любой из наших одноклассников знает, что Вике можно позвонить в любое время дня и ночи, она никогда не откажет, выслушает и протянет руку помощи.
Лёшке, работающему в уголовном розыске, срочно нужна была информация по одному из дел, официального ответа социальных органов ждать было долго, и он позвонил Вике. Они встретились спустя пару часов после звонка.
— Вика, мне нужна твоя помощь. Дело вот в чём… — Лёшка изложил свою просьбу, — Поможешь?
— Конечно, какой разговор. Лёш. Мне тоже нужна твоя помощь. Слушай, ты же общаешься с различными людьми, в том числе по линии УФМС? Мне нужно найти какого-нибудь приличного мужика. Из приезжих. Который бы женился на мне безо всяких обязательств.
— Вик, ты что, с дуба рухнула? Зачем тебе это?!
— Да ты не ори, лучше послушай. Помнишь, я в 2004-м опеку оформляла над двоюродными племянниками? Ты мне еще помогал со справкой об их отце?
— Конечно, помню. Они уже взрослые, наверное? Им же лет по 12-13 было?
— Андрюшке 23 сейчас, а Анютка… Анютка умерла.
— Прими мои соболезнования. Ее убили?
— Нет, что ты, у нее проблемы со здоровьем были, сердце слабое. Она умерла, а у нее двое деток остались, близнецы, Данил и Тимофей. Им сейчас по четыре года. Андрюшка их взять не может, молодой слишком, голова другим занята. Ну, я его и не виню, по крайней мере это честно. Так вот, хотела оформить опеку, а мне не дают, хотят в приемную семью пристроить. Конечно, мальчишки здоровые, умные, на таких обычно очередь. Я как раз утром в опеке была, они готовы пойти мне навстречу, только если у меня будет муж, а у детей полная семья, понимаешь? Вот я и подумала, найти кого-нибудь на роль фиктивного мужа. Знаю, звучит глупо, особенно от меня, которая на всех углах кричит о честности! Но по-другому никак, Лёш. И я не знаю, с какой стороны подойти. Не приду же на рынок и объявлю, кто хочет гражданство, женитесь на мне! Мне всего-то на год нужно, я и заплатить готова, тысяч сто. Больше не могу, деньги же мне нужны детей поднимать. Ну как, поможешь?
Лёшка выслушал одноклассницу, что-то прикинул в своей голове:
— Помогу, Вика, конечно, помогу. Поехали.
— Куда, на рынок? Прямо сейчас?
— А что тянуть-то? Прямо сейчас, тебе же срочно нужно? Только не на рынок, а в ЗАГС, заявление подавать. Чем я не жених? – Лёшка улыбнулся, — Одного не понимаю, ты чего сразу ко мне не обратилась?
Вика только рот открыла:
— Да я и не подумала. Ты же всегда говорил, что никогда не женишься!
— Мы же фиктивно, ради детей? Почему бы и нет?
Лёшка всегда был убежденным холостяком. Когда-то он встречался с нашей одноклассницей Леной, они даже говорили о свадьбе, но потом их дороги разошлись, а еще через несколько лет Лену убили. Раскрывать ее убийство пришлось группе, в которую входил и Лёшка, тогда это сильно ударило по нему. После этого он пару раз пытался построить отношения, но ни одна не смогла выдержать безумного графика его работы. А потом и сам Лёшка говорил:
— С каждым годом становлюсь жёстче, какая нормальная женщина на такое согласится? А ненормальных мне и на работе хватает. Вот такой вот фендибобер получается.
Заявление подали в тот же день, а ровно через месяц расписались. Каждый остался при своей фамилии, имуществе и интересах. Вика оформила опекунство над мальчиками, сказала Лёшке, что предоставит ему развод при первом же его требовании. Иногда они созванивались, впрочем, не чаще, чем раньше. О заключенном браке не знал никто, даже родители Вики и лучший друг Лёшки, мой муж Коля.
***
С утра Лёшка чувствовал себя плохо, голова была как чугунная, всё тело ломило так, что он даже встать не мог. Неужели где-то заразу подхватил, подумал мужчина, угораздило же! Была весна 2020го, мир уже сидел на карантине, но мысль, что это то самое, ему даже не приходила в голову. Телефонный звонок чуть не разорвал ему мозг, но он все же смог ответить.
— Лёш, привет, — услышал он голос Вики, — совсем пропал, решила позвонить и узнать, что ты и как. Слушай, что с твоим голосом? Ты заболел? Температуру мерил? Так, до двери сможешь добраться, чтобы открыть? Я через полчаса приеду! У тебя есть какие-нибудь лекарства?
Лёшка не помнил, как он добрался до двери, так помнил мельком испуганное лицо одноклассницы, потом она разговаривала по телефону, с кем-то ругалась. Врачи приехали только через несколько часов, сделали уколы, взяли анализы, но в больницу везти отказались:
— Мест нет. Ваш еще держится, понаблюдайте до утра. На ковид не очень похоже, скорее, обычный грипп. Утром вам позвонят из поликлиники, а через дня два или три сообщим результаты теста на коронавирус. И вот еще, Вы, гражданка, сейчас в группе риска, исключите любые контакты с другими людьми, особенно пожилыми.
Вика позвонила матери, у которой оставила детей. Та успокоила:
— Конечно, дочка, справимся.
Результаты оказались неутешительными, диагноз подтвердился. Вику обязали сидеть 14 дней, не выходя на улицу. Продукты и лекарства им возил Настин муж, оставлял у дверей.
Я читала достаточное количество историй, в которых люди из-за карантина и совместной изоляции разбежались. Но история Вики и Лёши была обратной. Просидев вынужденно вместе почти месяц, они не захотели расставаться, поняли, что им хорошо друг с другом.
— Я как дурак бегал-бегал по кругу и не замечал, какое сокровище всегда было рядом. А тут как глаза открылись! Вот такой вот фендибобер, ребята…
P.S. 2020 год был трудным для всех. Но, как ни странно, он стал счастливым сразу для трех моих одноклассниц – Маши, Насти и Вики, я о каждой из них писала истории. А ведь в наступающем году нам всем будет по 50… И мне как-то радостно, что жизнь в 50, оказывается, не заканчивается.
Наверное, это судьба всех девочек по фамилии Климова, родителей которых угораздило назвать дочь Машей. Конечно же, и нашей Маше досталась эта участь – все встречные-поперечные, услыхав ее имя, усмехались:
— Маруся Климова? Прости любимого!
В моей жизни встречались две таких Маши, обе терпеть не могли, когда их называли «Муркой», сердились и обижались. Но моя племянница Машка была довольна, отзывалась и на «Мурку», и на «Мурёночка», и даже на просто «котёночка»:
— Это же стильно, ничего вы не понимаете!
Ну стильно, так стильно, дело хозяйское. В 90-е, когда на рынки хлынули китайские и турецкие кожаные куртки, Мурка купила себе курточку в стиле комиссарши 20-х годов, что, по ее мнению, еще больше сделало ее похожей на знаменитую тёзку.
Первый раз замуж Мурка выскочила в 19 лет. Ее избранник был студентом, жил с родителями. Эта свадьба, по большому счету, не была нужна ни ей, ни ему. Просто гормоны бурлили, а мать парня настаивала: никаких связей, любовь возможна только в законном браке! Поженились, а через год Мурка застала мужа с однокурсницей. Разборки устраивать не стала, просто собрала вещи и вернулась к матери. Развели их тихо и быстро, детей и совместно нажитого имущества не было, делить нечего. Во второй раз Мурка вышла замуж через пару лет по огромной любви. Прожили три года с итальянскими страстями: криками, ссорами, битьем посуды и бурными примирениями. А потом банально, всё по старой схеме: неожиданное возвращение домой, а в их кровати с любимым мужем ее подружка. Развод, возвращение к родителям, клятвы, что «больше никогда!». Но в 30 лет она встретила своего третьего мужа. С этим жили хорошо, тихо, спокойно. Целых семь лет жили, а потом как гром среди ясного неба: третий развод. Причин Мурка на этот раз не рассказывала, родители и братья с невестками в душу не лезли, понимали, что не на пустом месте.
И вот оказалось, что пролетели и девяностые, и нулевые. Свое 40-летие Мурка встретила трижды разведенной, бездетной и разочарованной в жизни, эдаким Печориным в юбке. Родители давно махнули на нее рукой:
— Взрослая девка уже, голова имеется, пусть сама решает, что ей нужно.
Правда, мать иногда вздыхала:
— Машенька, ты бы родила ребеночка, что ли. Мы с отцом поможем, пока можем, да и мальчики не бросят.
«Мальчики», три Машиных брата, давно женились, имели свои семьи, но сестренку свою любили и действительно помогли бы, попроси она об этом. Но она не просила:
— От кого рожать-то? Да еще и после сорока. У меня старость на носу, мам, какие дети? Тебе внуков мало, вон, на целую октябрятскую звездочку наберется. А братьям и без меня есть куда деньги тратить, так что давай закроем вопрос.
На самом деле Мурка лукавила. Она не говорила матери, что именно неспособность родить ребенка (а попытки были, и естественные, и искусственные!) разрушила ее третий брак. Муж после множественных неудач замкнулся, потом завел роман на стороне и ушел, не оглянувшись, когда узнал, что его новая пассия беременна. Мурка тогда и поняла, что не судьба ей стать матерью.
После сорока Мурка как-то замкнулась в себе. Дом-работа-дом, иногда в гости к кому-нибудь из братьев. Характер стал портиться, даже на работе стали это замечать. Постоянная усталость, раздражение, нервные срывы испугали не только Мурку, но и ее родных. Мать уговорила сходить к врачу:
— Маш, хотя бы ради нас с папой, пожалуйста, сходи к врачу.
И тут один из братьев подсуетился, купил в местном Медцентре путевку «выходного дня». Это когда в пятницу вечером ложишься, проходишь интенсивно за выходные все необходимые исследования и в воскресенье вечером выписываешься. Отступать было некуда, ведь другой брат ее довез чуть ли не до дверей приемного покоя. Ладно, два с половиной дня это не страшно, решила Мурка. Вот тогда-то, в воскресенье вечером, беседуя с врачом, она и услышала ожидаемые, но неприятные для любой женщины слова:
— Ну что, Мария Георгиевна, у Вас климакс. Это естественный процесс для любой женщины, так что ничего страшного. Но в санаторий я бы все-таки на Вашем месте съездила, просто отдохнуть, расслабиться. Например, на Алтай, в Белокуриху, чем плохо? И недалеко, и пользы много.
На вопрос матери, Мурка так и сказала:
— Всё, старость ко мне пришла. Даже санаторий посоветовали, к старичкам, там мне теперь и место. Ну что ж, примем неизбежное с улыбкой, да, мам? Надо напоследок гульнуть, что ли, пока совсем не сморщилась и ревматизм не замучил.
Видимо, Бог в этот момент принимал заявки, и данные слова услышал. Буквально через пару дней в рекламное агентство, где работала Мурка, поступил крупный заказ. Алтайские санатории решили выйти на якутский рынок, а так как специфику региона они знали плохо, то и обратились к местным. Предложили шесть бесплатных путевок на две недели для сотрудников, чтобы рекламщики на своей шкуре попробовали все прелести отдыха, а потом расписали их для неизбалованных курортами якутян. В число пяти счастливчиков попала и Мурка. Шестым стал Олег, новый заместитель директора, работавший у них всего несколько месяцев.
Вот на этого Олега и «положила глаз» наша Мурка, решившая «хорошенько оторваться в последний раз перед грядущей старостью». Стрелять глазками начала уже в самолете, что не осталось незамеченным. Олег с удивлением наблюдал за неприступной ранее Марией Георгиевной, даже не предполагая, что ему в ее планах отведена роль «лебединой женской песни».
Роман закрутился стремительно, две недели они практически не расставались, даже заселились в один номер. Коллеги были ошарашены, Мурка всегда казалась им «женщиной строгих правил», принципиальной и «правильной». А тут, постоянно смеется, ведет себя как влюбленная девочка. Да и внешне как-то помолодела, похорошела, даже можно сказать, расцвела. И по работе у нее прямо сдвиг произошел, так и фонтанировала идеями, их креативщики Петя и Лена только руками разводили, вот это да!
Домой Мурка вернулась совсем другой, мать руками развела:
— Машенька, какая ты стала… Новая! Я тебя такую и не видела никогда…
Рекламная кампания удалась, через месяц туристские потоки существенно увеличились. Заказчик был доволен, команда получила премию, которую решила обмыть в ресторане. Мурка веселилась, танцевала, была, что называется, в ударе. Олег загадочно улыбался, как будто что-то задумал. И правда, вдруг музыка стихла, зажегся свет. Олег подошел к Мурке, встал на колено и протянул бархатную коробочку:
— Маша, я тебя люблю и хочу, чтобы ты всегда была рядом. Я хочу, чтобы ты родила мне сына, который был бы похож на тебя. Выходи за меня замуж.
Коллеги радостно захлопали, романтичные девочки аж всплакнули от умиления. Олег ожидал бурной радости, того, что любимая кинется ему на шею и закричит «да!», но она вдруг помрачнела:
— Нет, Олег, я не могу. Прости.
— Но почему?!
Мурка ничего не ответила. Она под ничего не понимающие взгляды быстро прошла в гардероб, схватила свое пальто и трусливо сбежала. Ей не хотелось говорить, что она не хочет ломать ему жизнь, ему всего 35, а ей уже 42 скоро стукнет. И то, что она никогда не родит ему детей, даже если очень захочет, ведь у нее этот проклятый климакс. Через год она будет выглядеть старухой, и все будут жалеть красивого парня, связавшего свою жизнь с ней, такой страшной и старой.
Дома ее начало трясти, а потом и вовсе рвать. Мать растерянно бегала вокруг с тазиком, вытирая лицо дочери мокрой тряпкой:
— Машенька, доченька, что с тобой? Отравилась?
— Нет, мам, это всё нервы. – Мурка была бледная, сил не оставалось, и она откинулась на подушку, — Или климакс, чёрт бы его взял!
Утром на работу она не пошла, и не только из-за случившегося вчера в ресторане. Ей действительно было плохо.
Вызвали врача на дом. Терапевт осмотрела больную, поставила диагноз «отравление» и прописала «холод, голод и покой». На работе, куда Мурка позвонила сообщить о больничном, отреагировали понимающе:
— Выздоравливайте скорее, Мария Георгиевна.
В обеденный перерыв, когда Мурка немного успокоилась, внезапно приехал Олег. Мать впустила его, сама же устроилась подслушивать у двери:
— Что с тобой? Ты такая бледная…
— Зачем ты приехал, Олег? Я думала, ты понял, что у нас с тобой ничего не может быть. Ты прости меня, я должна была честно всё сказать сразу. Просто ты как-то неожиданно, да еще и при всех…
— Что сказать, Маша?
— Да то самое. Я старею. Как женщина я закончилась, понимаешь? Я никогда не рожу тебе ни сына, ни дочку, даже если буду сильно стараться. Не трать на меня время. Ты хороший, ты должен быть счастливым. Но без меня…
— Почему ты решаешь за меня, что мне нужно, а что нет? Я тебя люблю, хочу быть с тобой. Не будет ребенка, значит, будем жить для себя.
— Нет, Олег. Я три раза была замужем, в четвертый раз наступать на эти грабли не хочу. Прости.
Когда Мурка вышла с больничного и пришла на работу, Олега там не оказалось:
— Олега Николаевича пригласили на другую работу, а от таких предложений не отказываются. Он враз уволился и уже улетел.
Еще через месяц Мурка поняла, что с ней творится что-то неладное. Она списывала всё на свой пресловутый климакс, но потом поняла, что это что-то другое. Терапевт отправила ее к гинекологу, а уже та, получив результаты анализов, констатировала:
— Десять недель. Будем оставлять?
— Что оставлять? У меня рак, да?
— Какой рак, мамаша! Говорю же, десять недель, через пару недель на первое УЗИ пойдете. У Вас что, первая беременность?
— Беременность???
Домой Мурка летела как на крыльях. Мать расплакалась:
— Доченька, как это хорошо. А Олежек? Надо же ему сообщить.
— Нет, мам, зачем? Может, он уже другую встретил, а тут я с незапланированным ребенком: вот они мы, любите нас и содержите? Сами справимся. Ведь справимся же. да?
— Конечно, дочка.
Мать не перечила дочери, но сама потихоньку стала наводить справки. Отыскала контакты Олега, позвонила, сообщила. Тот прилетел буквально через два дня. Я не буду расписывать, как они объяснялись и приходили к согласию, скажу лишь, что было много недопонимания и разногласий. Но всё же за две недели до родов Мурка и Олег поженились. Она поменяла фамилию и объявила родне:
— Всё, никаких «мурок», Мария Георгиевна я. Ну или просто Маша.
Родился крепкий здоровый мальчик, которого назвали Максимкой. Маша от него ни на шаг не отходила, всё никак не могла поверить в свое позднее счастье. Сейчас ему уже 7 лет, в этом году пошел в первый класс. Я позвонила поздравить, мы разговорились.
— Хочешь, я тебе прикол расскажу? Я ведь тогда в роддом со старым паспортом легла, не успела поменять на новый. Ну и родила как Климова, в справке из роддома так и написали. Лежу я как-то ночью, смотрю на сынишку, а он так сладко сопит, прямо масик какой-то! Тогда и родилось это имя – Мася, Максим, Максимка. И тут меня как мешком по голове: Климов Максим, КлиМакс. Я так смеялась, соседку по палате разбудила, она решила, что я с ума сошла. Но никому не сказала, даже Олежке. Тем более, что фамилия-то у нас теперь совсем другая. Но забавно же, правда? Хоть рассказ пиши, «Как к Мурке климакс пришёл» называется.
— Всё! Хватит! Мама, я так больше жить не могу ! – закричала истошно Маргарита на кухне, и только потом Степан почувствовал запах горелой пластмассы.
Он кинулся на голос жены и увидел, что на кухне находилось двое — жена, которая держала в руках то, что осталось от электрического чайника, и восьмидесятилетняя теща, смотрящая непонимающими глазами на орущую дочь.
— Что опять случилось? — спокойно спросил Степан, хотя он и сам уже понял, что произошло.
— Вот! Она поставила электрический чайник на газовую плиту и зажгла газ! — воскликнула жена. – Чаю решила попить! Мало того, что она спалили чайник, она могла спокойно устроить пожар! А если бы нас не было дома? Всё, я так больше не могу. Я завтра же начну оформлять её в дом для престарелых.
Теща, услышав такое, посмотрела на дочь странными глазами и молча пошла в свою комнату.
— Ты это серьезно? — спросил Степан у жены.
— Ещё как серьёзно! — Маргарита все ещё продолжала говорить на повышенных тонах. — Сколько можно это терпеть? У меня уже сил никаких нет!
— Сколько нужно терпеть, столько и можно. Это же твоя мать. — Степан аккуратно взял из рук жены обезображенный чайник и усмехнулся — А за чайник не переживай, я тебе новый куплю.
— Не успокаивай меня, — нервно огрызнулась жена. — Мне на работе давно советуют сдать её в приют для стариков. А я всё тебя слушаю. Но теперь я буду действовать. Иначе она спалит нам квартиру, и мы вместе с детьми отправимся на улицу.
— Ну, спалит, так спалит… – Степан пожал плечами. – Значит, такая у нас судьба… Просто, нужно нам теперь перекрывать газ, чтобы она здесь без нас не хозяйничала. И будем терпеть дальше.
— Хватит надо мой издеваться! — Жена заткнула свои уши руками. — Все надо мной издеваются. И мама, и ты… Я так больше не могу…
— А я и не издеваюсь. Она твоя мать, и значит, мы обязаны о ней заботиться. Деменция – это старческое. Это не лечится. Кстати, и мы с тобой когда-нибудь можем этим заболеть.
— Нет, я терпеть такое не обязана… — перебила его Маргарита. — Дома престарелых для того и существуют, чтобы облегчать жизнь здоровым людям. Я хочу жить спокойно. Понимаешь ты это, или нет? Я имею право пожить спокойно?
— Нет, — твердо сказал Степан.
— Что — нет?
— Я не позволю тебе этого сделать. Мы с тобой должны пройти это испытание до конца. Оно дано не просто так.
— Говори что хочешь, но в этот раз я поступлю так, как считаю нужным. Я, как настоящая женщина, должна всеми средствами защищать свой очаг. И я его буду защищать.
— А то, что она твоя мать, тебя это уже не волнует?
— Я стану навещать её. Каждый месяц. Ей там будет лучше, пойми это. За ней будет следить несколько пар глаз, её будут кормить тем, что нужно пожилым людям. Она ещё и спасибо нам скажет. Вот увидишь, скажет. Тут я на неё ору как дурная, а там работают специальные люди, у которых не нервы, а стальные канаты. А мои нервы уже на пределе. Всё! Хватит уговаривать меня. Я не ребёнок.
— Хорошо, — вдруг кивнул он.
— Наконец-то, ты согласился, – вздохнула облегчённо Маргарита. — Я прямо сейчас отправлюсь по одному адресу. Я уже наводила кое-какие справки, и знаю, с чего надо начинать…
— Хорошо… — опять кивнул Степан. – Тогда я тоже уйду. Прямо сегодня.
— Куда уйдёшь? – не поняла она.
— Ещё не знаю. Наверное, пока к брату. У него как раз Танька уехала к дочке в другой город, помогать водиться с внучкой.
— Погоди! К какому ещё брату ты собрался?
— К Володьке…
— Я поняла, что к нему. С чего это ты к нему намылился? – Маргарита не понимала, что задумал муж.
— Если из нашего дома уйдёт тёща, вслед за ней уйду и я. — Спокойно сказал Степан. — Навсегда.
— Ты что, с ума сошёл? – Жена стала медленно оседать на стул. – Ты меня, что ли, бросаешь?
— Нет, я не тебя бросаю.
— А кого?
— Я бросаю незнакомую мне доселе женщину, задумавшую бросить беспомощную мать, которая по воле случая оказалась в страшной беде. – Степан тоже сел на табурет напротив жены. — Понимаешь, Рита, я всё могу тебе простить – слабость, грубость, равнодушие, даже нелюбовь. Но способность совершить предательство по отношению к самому родному человеку… Нет… Простить это — выше моих сил…
— Это же не предательство. — В глазах Маргариты заблестели слёзы. – Это бессилие… Это страшная усталость… Это боязнь сойти с ума…
— И снова — нет. – замотал головой. – Ты врёшь сама себе. Ты просто хочешь облегчить свою жизнь за счёт жизни другого человека. Если ты это сделаешь с собственной матерью, значит, ты это когда-нибудь сможешь сделать и со мной, и даже с любым из наших детей… Зачем мне ждать этого момента? Лучше уйти раньше…
— Ты что говоришь? – Маргарита вдруг потемнела лицом. – Причём здесь ты и наши дети?
— Притом. Если ты устала, возьми отпуск и уезжай на море. Я тебе слова не скажу. Я ведь понимаю, что силы у человека иногда оказываются на пределе. Но эти силы имеют способность восстанавливаться. А человечность в человеке — она или есть — или её нет. Нельзя восстановить то, чего никогда не было. Это я так думаю. И доверять свою мать чужим людям, которые в ней будут видеть только лишь умалишённую… Моё сердце уже сейчас готово разорваться от стыда…
— И что же мне делать? – опустошённым голосом спросила Маргарита. — Опять терпеть?
— Что делать? Достань из своих шкафов обычный чайник, и сделай матери чай… Она, кажется, очень хотела чаю…
