— Не крутись, Юрок, на кухне, не мужицкое это дело, не трать молодые годы на ложки-поварешки, иди лучше в клуб, чай, девчата заждались, лучше пригляди себе хозяюшку. — Никто меня там не ждет, бабуля. А кашу сварить я не хуже тебя могу. — Ой, гляньте, повар какой у нас выискался, — бабушка Матрена смеется, поправляя ситцевый платочек, — ежели в армии кошеварил, так теперича и на кухне командовать научился. — Вовсе не командую, помочь хотел, а лучше бы сам чего сготовил. Пирог-то с яблоками, понравился, который позавчера испек? — Ну, понравился, не сказал бы, не подумала бы на тебя. Сядь, Юрок, вот тебе каша, поешь. – Матрена села напротив и, не отводя взгляда, смотрела на внука. – Жарко там, в столовой районной, нашел бы другую работу, да и чего тебе там с поварихами… и поговорить не о чем. – Матрена искренне желала двадцатилетнему внуку добра, считая, что работать парню молодому на кухне – вовсе не подходит. Она вспомнила, как в детстве любил Юрка пельмени лепить, а как мать квашню заведет, лучшего помощника не найти. Так то детство, а тут взрослая жизнь… — Ну и чего вы тут наготовили? – Юркина мать Валентина приехала с фермы, сняла вязаную кофту и клетчатый платок. — Садись, дочка ужинать, устала поди, — Матрена достала еще одну тарелку. — Мам, мы с понедельника на полевом стане будем работать, бригады кормить, — распоряжение директора совхоза, — сообщил сын. — Ну, значит, горячая пора настала, сразу говорю: придется тебе покрутиться, сынок. И в зной, и в дождь передыха не будет. — Ой, батюшки, а мне-то Юрок ничего не сказал, — Матрена не спеша стала вытирать руки, — и где это видано, чтобы парень на полевом стане поваром работал. — Мам, ну а кем ему работать? И что такого? Вон Васька Ситников дояром у нас работает, так скоро в передовиках будет ходить, на доску почета карточку прикрепят. — Да я не о том, я за внука переживаю, засмеют ведь, там бабенки острые на язык. — Ничего, посмеются, да прикусят языки. — А как ему жениться? Будет вместо жены на кухне щи варить… — Да погоди мама, пусть сначала женится. — Ну, правда, бабуля, ну люблю я готовить. Чего такого? Я вот еще подучиться хочу, чтобы «корочки» были. — Всё, хватит, — распорядилась Валентина, — садимся ужинать. ** — Молоденький какой! А хорошенький! – Повариха тетя Дуся залюбовалась загорелым голубоглазым пареньком. – Ну, будет хоть кому кастрюли таскать. — Кастрюли, само собой, только Евдокия Петровна, поваром я здесь, назначили меня. — Ты?! А я как же? — Да не обижайтесь вы, не подведу, вместе работаем… Евдокия первые два дня присматривалась, заглядывала во все кастрюли, можно сказать, не доверяла, потом привыкла к шустрому пареньку, убедившись, что готовит он не хуже ее, хотя и посмеивалась: — Проверяй, стряпуха, как на вкус.. — Я не стряпуха, я повар, — защищался Юрка…. — Юра! Слышь, что сказать хочу: артисты после обеда приезжают, концерт будет. — Ага, Евдокия Петровна, понял, надо будет накормить потом артистов. Или они не привыкли к такой еде? – Юрка задумался, даже испугался, чем же кормить артистов, они, как известно, натуры тонкие. – Откуда артисты? Из области? — Не-еее, наши, местные, из дома культуры, ты, может, знаешь их. — Не знаю, в дом культуры не хожу, некогда… ..Автобус ПАЗик медленно тащился по проселочной дороге. Импровизированной сценой послужила обычная грузовая машина. Пять девушек и гармонист возвышались на этой сцене, смущенно кланяясь под аплодисменты водителей, комбайнеров. Тоненькая девушка в красном сарафане сделала шаг вперед после объявления гармониста, выполнявшего еще и роль ведущего, затянула песню. Голосок ее мягкий, нежный, растекался, как ручей, заставляя вслушиваться в каждое слово.. Юрка стоял, как зачарованный, разглядывая певицу. – Там вон Тонька Майорова, рядом Людка Козырева, Пронченко Томка, а вот эту девчонку не припомню, наверное, из новеньких. – Евдокия разговаривала шепотом, информируя молодого повара. – А-ааа, погоди, так это же Федяевых дочка младшая – Наташка. — Наташа, — тут же шепотом, едва слышно, сказал Юрка. — Тетя Дуся, надо накрывать, артистов кормить будем, — он первым пошел к кухне.. Бригады разъехались, и в поле виднелась техника, медленно передвигающаяся, — то удалялась, то проходила мимо полевого стана. — Ой, а это кто тут у нас? – Со смешком заговорила Тоня Майорова, кивнув в сторону Юрки. – Поваренок что ли? — Не поваренок, а повар, начальством поставленный, — с гордостью заявила Евдокия. – Кушайте, девоньки, кушайте, певуньи наши. Песни петь, как-никак, тоже работа. — А это что, всё ваш повар готовил? – Людмила Козырева хихикнула, разглядывая Юрку. — Вместе готовили. — Ой, как же хорошо, песни спели, сели, поели, да еще такая стряпуха угощает, — Тоня Майорова не переставала подшучивать над парнем. А Юрка и без того смущенный, даже покраснел. — Да не обижайтесь вы на них, — Тоненькая девушка, в которой Евдокия узнала Наташу Федяеву, отнесла тарелки и шепотом выказала парню свою поддержку. — Вообще не обижаюсь, просто непривычно людям, когда парень поваром работает. — Почему непривычно? Мне, например, совсем неудивительно. — А вы в доме культуры работаете? – Юрка осмелел и хотел задержать девушку разговорами. — Да, в этом году музучлище окончила. — Здорово поешь, я заслушался. — А ты здорово готовишь, все такое вкусное! — Ну, я не один, тетя Дуся помогает. — Все равно, спасибо и тебе и тете Дусе. У меня мама тоже хорошо готовит, да и я почти все умею. У меня вот только почему-то щи неудачно получаются, хотя, кажется, что проще простого их варить… — Щи?! Я наоборот вот как готовлю щи! Мамка говорит, что у меня лучше получаются, чем у нее. Даже бабуля оценила. Эх, приехали бы вы завтра к нам сюда еще раз, как раз щи будут… — Нет, завтра мы в другой район едем. — Жаль… — Наташа, ну ты чего там? Добавки что ли просишь? – Певуньи дружно рассмеялись. – Поторопись, ехать пора. — Спасибо за обед, уезжаем мы, — она отступила на шаг от повара. — А я бы… я бы еще раз послушал, как ты поешь. – Сказал Юрка, найдя причину увидеться вновь. — Так приходи в дом культуры в субботу, у нас генеральная репетиция будет. — А меня пустят? — Пустят! – Наташа, откинула светлую косу на плечо, пошла к автобусу. – Обязательно пустят, я договорюсь, — крикнула она… **Осенний лист изо всех сил держался на ветке, трепыхаясь на ветру; березка у ворот Юркиного дома, сбросила почти весь золотой наряд, остались лишь самые «неподдающееся» листочки… …Впервые Юра привел в свой дом невесту. Наташа смущалась под взглядами Юркиной матери, бабушки, пробовала угощение и успевала отвечать на множество вопросов бабушки Матрены. — Мама, да мы уже все знаем, хватит, пусть они меж собой поговорят, — Валентина остановила Матрену. — А вот, скажи Наташа, — не унималась Матрена, суп сварить, к примеру, ты успеваешь со своей работой? — Конечно, успеваю. Не только суп, я все умею. — А борщ? А щи? — Готовлю, — она посмотрела на Юрку, — только у Юры щи вкуснее получаются… — А щи для своей жены я буду сам готовить, — Юрка уверенно положил руку на плечо девушке. — Да хватит вам про кухню, надо обговорить, когда знакомиться с Наташиными родителями поедем…. …..Когда Юрка повез на мотоцикле Наташу домой, бабушка Матрена, подвязав потуже платок, стала убирать посуду. – Хорошая невеста у внучека моего, только боюсь, что артистам некогда за домом глядеть, они же выступают. А Юрок будет крутиться у плиты на работе и дома… — Мам, ну какая она артистка, ты же слышала, режиссерское окончила, будет кружок вести, деткам, как говорится, культуру прививать. Ну и на празднике выступит — разве это плохо? И дома успевать будет, а если какой раз Юра щи сварит, так это их дело, лишь бы голодными не сидели. — Да это я так, хлопочу наперед. В мое молодое время на кухне жена должна была хозяйничать, вот и непривычная я. А так-то рада, слышь, дочка, рада, глядишь, и правнуков дождусь. — Дождешься, мама, дождешься, — Валентина посмотрела на фотографию, что стояла в буфете за стеклом. Юрка был на ней в военной форме, прислал карточку после первого года службы. – Два года ждала сыночка, весной от радости летала, как домой приехал живой и невредимый. Женится Юра. Пусть женится. А кто там у них щи будет варить, сами разберутся….
Старую родительскую квартиру пришлось продать. Высоченные потолки, центр города и истории про родовое гнездо это хорошо, а вот третий этаж без лифта сталинского ампира это плохо. Папе за восемьдесят, он уже третий день не выходит из дома, так глядишь и сляжет совсем. Квартиру она решительно продала.. Половину денег они с папой сообща заплатили за обучение ее сына. Брат давно уехал за границу, делить родительские хоромы было не с кем. А сын мальчик очень талантливый, строит какие-то там вебсайты, по-английски строчит как и по-русски. Посовещались они с дедом и решили, пусть учится. Ребенок укатил в Бостон. Звонил и благодарил регулярно, клятвенно обещал вскорости все заработать и отдать. Ну понятное дело, как же иначе. Сердце хоть и ныло, но душа за мальчика радовалась. Правильно поступили… Надо было искать жилье. Дед — очень крепкий старик, немногословный, рукастый и неимоверно тактичный, сидел у окна. Газету изучал. Читал без очков! Она опять улыбнулась, сама-то очкарик с рождения. — Ты это, Светлана , глянь. Дом тут предлагают купить. В нашем районе, у школы. Наверное можно посмотреть, — дед хитро подмигнул. Отца Светлана Львовна обожала, боговотворила можно сказать. При нем, хоть и разменяла пятый десяток, а чувствовала себя ребенком. Он каждый день вставал по старой привычке в пять утра, брился, гладил свежую рубашку и выдвигался на рынок. На старом конном базаре он знал всех и вся, и даже подвальные мыши его обожали — он каждое утро ссыпал им сырных крошек у подслеповатого оконца. Весь район он знал наизусть, исходил вдоль и поперек, а многих жильцов знал по именам-отчествам, а еще и родословную мог пересказать. Знаком был лично…. Дом, выставленный на продажу, смущенно притих за старыми тополями и страдал ужасно. Он грустил и тяжко вздыхал — а что он мог поделать. На своем долгом веку ему пришлось повидать всякого — революционных матросов в кожанках, те всегда громко орали, будто рубили саблей каждое слово… Торговцев с бегающими глазками и потными пальцами, те все больше катили- спешили на своих телегах по улице, распугивая важных гусынь и надеясь на легкий зароботок… Молодежь в полосатых рубашках с вихрастыми чубами, спортсмены все, на кого ни глянь…. Девушек с коротко острижеными косами, лихо подбрасывающих волейбольный мяч и исполняющих сальто… В лихие годины Дом пережидал ужасные сирены и бомбежки, безмолвно плакал вслед семье, спотыкаясь уходящей в черный дым под бравые песни немецких солдат… Потом радостно открывал свои ставни герою, вернувшемуся с войны, радушно принимал его спутницу, опять растил деток… Он охранял и дарил им кров уж больше ста лет, постарел и осунулся, одряхлел местами. Но он был живой, сердце его радостно билось при звуках родных голосов, а глаза сверкали мягким светом блестящих окон. Он все понимал…. Нынче уезжали все — родственники и знакомые, соседи и даже именитые и важные персоны из телевизора… Вот и его сильно поредевшая семья собралась в дальние страны. Марк,… дом помнил его агукающим розовощеким младенцем,… задумчиво бродил по гулким комнатам, нежно гладил рукой истертые обои, обводил пальцем лакированные временем и миллионом прикосновений дверные ручки, любовно подобранные и привезенные прадедом из Германии.. Марк вздыхал и Дом грустно вздыхал ему в ответ.. Он прощался поскрипывающими половицами, натужно кашлял сквозняками и осевшими рамами. Дом не хотел его отпускать, ведь его столетние воспоминания хранили эту семью, корнями держали ее и давали ей силу, кормили в самые трудные времена позабытыми запасами из погребка, закрывали дубовыми ставнями от злых глаз, поили студеной колодезной и здоровой водой из самодельной скважины… Дом покрывал детские проказы и и освещал тайны влюбленных, он был средоточением всех жизненных сил этой семьи. А теперь — десятком скудных слов в газете — был выставлен на продажу… Вычеркнут из жизни… Почти… Светлана с отцом подъехали к старому дому. На тенистую, совершенно сельскую улочку выходили два больших окна с массивными деревянными ставнями и старинная резная дверь. Светлана восторженно всхлипнула — по этой самой улице она со стайкой подружек не раз мчала в школу, перепрыгивала огромные лужи и пила вкусную воду из колонки. И это практически в самом центре огромного города! Улица ничуть не изменилась, она ответвлялась от большого проспекта, совершала крутой поворот и тут же уносила в совершенно другой забытый мир детства… Взрослый мужчина, открывший дверь вежливо пригласил их пройти, а дом, приосанившись, принялся удивлять и восхищать одновременно. За входной дверью оказалось внутреннее крылечко, и снова дверь — двойная бронированная. С такой не забалуешь… Оказалось, что стена, видимая глазу с улицы, это только бок старинного и добротного строения, оно-то было развернуто внутрь, во двор и спрятано от злых языков и дурного глазу. В квадратном зале сюрпризом притаился камин, настоящий, с каминной полкой и изразцовой стеной, потемневший паркет намекал на причудливо выложенный узор, стеклянный переход вел в недавно пристроенную новую часть , с двумя огромными спальнями и небольшим кабинетиком… Ухоженный дворик, старый погреб в три наката, в нем, пожалуй, легко можно было бы перезимовать и даже пережить войну… Ряды солений и варений, любовно заготовленные и выставленные на сохранение, уходили вдаль, скрывались в тени углов… Отец озабоченно хряхтел — наметанный глаз выхватывал просевшие доски, подгнившие от времени рамы, проржавевшие петли и чуть осевший фундамент. Цена-то невысока, но и работы … Светлана же окунулась в водоворот неясных воспоминаний, детского смеха и касания теплых душистых паркетин босыми ногами, запаха фантастических пирогов и свежей малины на веранде, маленького смешного чертика, тайком накаляканного в уголке на обоях. Марк смотрел на странных покупателей и то хмурился, а то брови его ползли вверх… Пожилой ветеран с раскачивающейся походкой, задорные и искристые глаза и две шальные ямочки… Смутные догадки и бередящие душу чувства…. Приятный низкий голос…. Ланка — Светланка!… Ну конечно!… Перед ним бродила по комнатам младшая сестренка его одноклассника Леньки! Они же все учились вместе в старой школе. Ланка и Ленька были совершенно неразлучны. Ленька еще в детстве перенес операцию на сердце и младшей Лане приказано было за ним присматривать, вот она и увязывалась за ними везде и всюду…. Ох и сорви голова была эта девица!.. Дом улыбался и сверкал прозрачными стеклами. Он старательно вспыхивал неожиданными солнечными зайчиками в хрусталиках люстры, манил ворсистым пледом огромного кресла, магически притягивал взгляд матовыми корешками бесчисленных книг.. Он узнал эту девочку сразу, с ней рука об руку вошла новая жизнь, ее ямочки обещали взрывы хохота и песни на веранде, шум и возню долгожданных визитов любимых внуков, ароматный душистый чай и неспешные беседы любимых друзей… Он выбрал подходящую минуту и позолотил вечерним лучом бороду Марка, подштриховал игрой света морщинки и добавил искорки в блеск умных глаз… Поджег золотистые нити в густых и ярких волосах Светланы… — Ой, Марк! Марик! Папа, смотри, это же Марик, из нашей школы!.. Светлана восторженно трясла Маркову руку и тарахтела, точь-в-точь как в детстве… Марк улыбался и не мог на нее насмотреться… Он силился вспомнить на кой фиг ему понадобилось уезжать в чертову Германию, и что он вообще там забыл, а старый и мудрый отец сидел на теплом крылечке и вел неспешную уважительную беседу со старым домом о днях минувших, о дорогих сердцу людях, о жизни и о любви….)) ДОБРА ВАМ!! ))
ТАНЯ В КОРОБКЕ…. (История о девочке, которая не должна была выжить).
Бывает очень трудно противостоять чужим людям, но еще труднее спорить с близкими. Особенно, когда их мнение совпадает с мнением врачей, соседей и друзей. А твое мнение обосновано лишь сердцем и верой в то, что ты прав. Именно это и есть шестое чувство, когда вопреки всему оно единственное верное…. …После свадьбы Инна и Андрей поселились у родителей мужа. Так решила свекровь, Галина Григорьевна. Молодым выделили комнату, а Инне перечислили правила дома, которые она должна выполнять. Правил было много: цветы на подоконниках не разводить (от них сырость в доме), подруг не приводить (могут обокрасть), хрустальные вазы руками не трогать (вдруг уронишь), и т.д. Инна любила мужа и терпела, из родственников у нее была только тетка в деревне… Новость о беременности Инны свекровь восприняла радостно: накупила подарков для будущего малыша и устроила банкет, дабы все это показать родственникам и друзьям. Родня восхищалась и поздравляла свекровь, а Инна (которая перед этим сутки убирала и готовила), чувствовала себя плохо. Свекровь демонстрировала подарки и сетовала: вот я стараюсь, а невестка такая-сякая нос воротит… Роды начались преждевременно, Инну доставили в больницу и в срочном порядке прооперировали. Девочка родилась слабенькой, размером с ладошку и врач сказал прямо: девочка будет инвалидом, лучше ее не забирать, она недолго проживет и "привыкать к ней не стоит"… Свекровь была в ярости, больная девочка ей была не нужна… "Этот овощ мне в дом не надо!"-сказала она Инне. Но Инна и Андрей никого не слушали и дочку бросать не собирались. В день выписки и Андрей сообщил новость: он снял комнату. Свекровь выругалась, попросила ей больше не звонить и уехала домой на трамвае… Хозяйку (и одновременно соседку) по квартире звали баба Надя: это была веселая старушка с пушистым котом на руках, которая сразу же понравилась Инне и Андрею. Кроме кота в квартире жили попугай, хромая собака Дашка и множество цветов. Выслушав список Танюшкиных диагнозов, она взяла два табурета и поставила их возле батареи. Затем достала из шкафа коробку, вытряхнула из нее сапоги и поставила коробку на табуреты. В коробку она положила вату, а на вату Танюшку.. Девочку она тоже обложила ватой, из коробки смотрели два глазика и голова, размером с апельсин. "Так пока будет, жаль печи в квартирах нет,"- со смехом сказала баба Надя…. Так и спала Танюшка в коробке возле батареи, в окружении ваты и заботливых глаз бабы Нади… У старушки были свои методы лечения: она читала молитвы, делала "массажики" и поила девочку отварами трав… Девочка росла и в годик начала ходить… Баба Надя считала себя родной бабушкой Тани, не спускала ее с рук и наотрез отказывалась брать деньги за квартиру… …Прошли годы: Таня успешно сдала экзамены и поступила на первый курс университета, она мечтала стать учителем.. Баба Надя умерла, не дожив всего полгода до восемнадцатилетия любимой внучки. Незадолго до смерти она принесла Тане знакомую коробку, перевязанную лентой. "Внучка, откроешь в день рождения, это тебе на память от меня подарок,"-сказала она.. …В день рождения Таня открыла коробку: там лежали ключи от квартиры, открытка и бабушкин молитвенник, окруженные ватой…. Йошкины истории.
-Шурка! Ну, где ты там! – Наталья барабанила по железному забору толстой, специально хранимой для этого на крыльце, палкой.
Стальные листы гудели, разливая звук, словно волны, по новенькому, недавно справленному забору.
-Шурка! Я больше ждать не буду, уйду! – женщина, отряхнув соринки, прилипшие к стареньким, неопределенно- синего цвета брюкам, нахмурилась и, бросив палку в траву, направилась по тропинке к своему дому.
-Да иду я! Иду, не ори! – ответили вдруг из-за забора. – Будильник сломался. Я сейчас!
-Идет она, идет… — ворчала Наталья, скинув на дощатый пол крыльца резиновые сапоги и пытаясь всунуть ноги в ботинки. Но ноги опять отекли, и обувь никак не хотела налезать.
-Да что ж это такое! – причитала Наташа. – Ну, что ни день, то что-то да не так!
Александра, старшая сестра Натальи, в это время уже ловко просунула руку между досточками калитки, скинула крючок и, толкнув дверцу ногой, зашла внутрь.
Калитка жалобно заскрипела, зовя хозяйку в заступницы, а потом, вдруг с тихим стоном ухнулась в высокую, иссушенную солнцем траву.
-Наташ, я тебе там калитку сломала, — женщина виновато поправляла косынку. – Так я, это, я потом починю. Вернемся, и починю.
-Воды в тазу, что ли, принеси. Ноги буду холодить.
-Зачем? – Александра деловито прошла на крыльцо, доедая смородинку, сорванную с куста прямо с веточкой. Ягодки, словно маленькие бусинки, еще мокрые от утренней росы, блестящие, с черной маковкой, крепко сидели на тонкой, зеленой ножке.
-Не созрела еще! Фу, кислятина! – приговаривала женщина, но ягоды доела, все до одной. Так их с сестрой учил дед Трофим.
Бывало, набегаются девочки по саду, принесут горсточки красновато-белесой смородинки, сядут на лавке и, морщась, пробуют ее на вкус.
-Нет, у меня кислая! – скажет Наташа.
-И у меня! – вторит ей Саша. – Надо выкинуть!
-Нет, деда заругает!
-А, давай, в травку, и не заметит!
Дед Трофим качал головой.
-Ну, девки! Ну, я вам покажу, «в травку»! А, ну, неси урожай сюды!
Девочки послушно складывали в ладошки сорванные веточки с горящими красноватым светом ягодками и шли к Трофиму.
-Положите на тарелку. Ох, ну, говорил же я вам, рано. Через неделю надо рвать, а вы…
Девочки стояли, молча опустив головы, и кивали.
-Ладно. А, ну, считай, кто сколько семечек разглядит! – старик брал веточку и подносил ее к солнечному лучу. Ягодки вспыхивали алым бисером, а внутри, сбившись в маленький комок, прятались семечки.
-У меня три! – прищурившись, говорила Саша.
— А у меня пять! – победно отвечала Наташа.
-Врешь! Ты придумала! – девочки, сталкиваясь головами, смотрели на смородинку, висящую на веточке, и шепотом считали семечки.
-Точно…Пять… Деда! Она выиграла, — вздыхала Александра.
-Ну, и хорошо! Каждое семечко – это сила, девочки! Земли, солнышка, ветра… Кустик рос, рос, вот и вырос, и принарядился ягодками. Дайте ему, как следует, покрасоваться, не рвите ягодки так рано. А уж сорвали, так съешьте, всё ж витамины. Наташа выиграла, пусть первая и ест.
Морщились, кривились детские ротики, но зато потом девочки никогда не рвали урожай раньше, чем было нужно.
Давно уже не было деда Трофима, а сад все жил, доставшись в наследство двум сестрам…
…-Неси воду, говорю! – Наташа пыхтела, притоптывала, но ботинки никак не желали налезать на ногу.
-Да несу, горе мое, — Александра спустилась по ступенькам, плеснула из бочки холодной, ломящей пальцы, воды в таз и осторожно поднялась обратно. – Вот.
-Ставь, — велела Наталья.
-Может. Не надо, а? Натусик, застудишь вены…
-А в чем мне идти? Босиком?
Женщина, закусив губу, опустила натруженные, с выступающими косточками ступни, задохнулась от неожиданного холода, добежавшего, казалось, до самого сердца, потом пошевелила пальцами и улыбнулась.
-Вот, зато, как человек, поеду. Митенька любил, чтоб я хорошо выглядела.
Митя, муж Наташи, смотрел на нее с фотографии, через занавешенное кружевными шторками окошко. Фотокарточка выцвела, пожелтела, но Митя все также улыбался, хитро щурясь от солнца…
…Наталья выскочила замуж почти сразу же после школы. Александра отговаривала ее, ругала, но Наташка никого не хотела слушать. Митя, парень старше нее на пять лет, навсегда, одним махом, впечатался в сердце, вспахав в нем пшеничное, золотисто- теплое, с нежными, усатенькими колосками, поле любви.
Так и прожили Митя с Наткой в дедовом доме, третьем по улице, если считать от березовой рощи. И ругались, и мирились, и детей нянчили – все вместе. Митя был покладистый, мягкий, на Наташу всегда смотрел так, словно не может наглядеться. Так и умер у нее на руках, отказавшись ехать в больницу.
-Я лучше с тобой, Натуся, — шептал он. – Не гони, я тихо…
Александра, не желая жить в одной избе с сестрой, обивала пороги председательского дома.
-Степан Петрович! Ну, отдайте вы мне Обуховский дом! Нет из них уж никого, точно вам говорю!
Обуховы владели когда-то участком рядом с дедом Трофимом. Добротный, с гордо торчащей трубой от большой печи, дом давно пустовал. Ставни, прогнив и отвалившись от сдерживающих их крючков, скрипели на ветру, земля заросла сорняками, крыв ровные грядки и красивые, теснящиеся вдоль дорожек, кустики флоксов.
Наташа и Саша часто мечтали, как было бы хорошо, если бы заброшенный дом стал Сашкиным, как хорошо жить рядом, ходить друг к другу в гости и сидеть вечером на лавке у калитки, считая звезды, ныряющие в серебристую ленту реки…
Но председатель упирался.
-Ты, Саша, меня на преступление не толкай! Я тебе дом отдам, а Обуховы заявятся, и что?
-Купит она! Придумала! – председатель сердито откидывал стопку газет, лежащих на столе и, встав, долго смотрел в окно.
— Ну, пожалуйста… — Александра чувствовала, что осталось чуть-чуть, и дело выгорит. – Давайте, я их поищу, а, если не найдутся, то дом мой. А?
-Ладно…
Александра послала запрос, ей ответили, что Обухов, тот самый, что владеет домом и участком, давно живет в городе, что заведует он кафедрой патологоанатомии в каком-то институте.
Александра, взяв у сестры самое красивое платье, бусики и закрутив густые, тяжелые косы в тугие рогалики, отправилась в город.
-Вы к кому? – строго спросила вахтерша у незнакомки.
-Я к Обухову, — скромно ответила Саша.
Женщина за вахтерским столом осмотрела ее с головы до ног, потом что-то записала в журнале и кивнула на лестницу.
-Идите. Халат наденьте. Вам в подвал. Роман Николаевич сейчас там. Пятая дверь.
-В подвал? В халате?– испуганно переспросила гостья. – Он там… Он их там…
-Не мешайте мне работать! – рассердилась вахтерша. – Идёте вы? Идёте, или нет?
-Иду! Иду! – Саша вздохнула и отправилась по лестнице в саму, как ей казалось, преисподнюю. Вот сейчас закончатся ступеньки, и она увидит этого Обухова и его патологоанатомическую кафедру, так сказать, во всей красе…
Саша отсчитала двери, зажмурилась и постучала.
-Да! – грозный рык заставил ее подскочить. – Да, Пантелеев, ты? Иди, посмотри, что я нашел! Такой печени ты не видел никогда!
-Нет, это я, — робко зашла внутрь помещения Александра, бросила быстрый взгляд на Романа Николаевича в белом халате, марлевой повязке и перчатках, на то, что лежало перед ним, и поплыла… Плыла она по ярко-зеленому полю с солнышками-ромашками, с звенящими соловьиными переливами колокольчиками, с трескотней кузнечиков где-то совсем близко, под босыми ногами… А по щекам все хлестали и хлестали неведомо откуда взявшиеся березовые веточки…
-Барышня! Да, барышня, в конце концов! – Саша открыла глаза и поняла, что это не веточки, это руки Романа Николаевича больно касаются ее щек, что он наклонился над ней, а она, нелепо раскинув руки, растянулась на кафельном полу.
-Ой, извините, я просто растерялась…
Александра одернула юбку, поправила съехавшие набок рогалики кос и быстро встала. Потом снова увидела, «что же там нашел Обухов», и чем он хотел похвастаться перед коллегой, ее замутило.
-Знаете, что, — Роман распахнул дверь и вытолкал гостью в коридор. – Давайте начнем сначала. Вы к кому, и кто вы вообще? Аспирантка? Студентка?
-Нет, я просто Александра Егорова. Я по поводу вашего дома в деревне.
-Дома? А, дома…
Рома сел на скамейку, почесал затылок и улыбнулся.
-А что с домом? Я и забыл про него…
-Я хочу у вас его забрать, — выпалила Саша. – Мы с сестрой рядом живем. Она замуж вышла, я не хочу с ними жить. Отдайте мне ваш дом! – А потом жалобно добавила:
-Пожалуйста….
-Отдать? Просто вот так отдать? – поджал губы Роман. – Ну, уж нет.
-Продайте! У меня есть сбережения, в конце концов, я Наткину корову продам. Сколько вы хотите?
— Сколько? – внимательно рассматривая странную девушку, протянул Роман. – Я хочу троих детей. Желательно, разного пола. Ну, в смысле, вы понимаете…
Он запустил руку в копну своих белобрысых волос и вздохнул.
-Я ничего не понимаю. Где я вам возьму детей? Зачем? – Александра гордо вскинула голову. – Я вам деньги предлагаю!
-Детей вы мне родите. Наша свадьба будет в августе, за лето я восстановлю дом и переведусь в тамошнюю поликлинику. Есть же у вас там поликлиника?
-Нет, — сокрушенно замотала головой Саша. – У нас одна машина скорой помощи на три деревни, медпункт в поселке есть, больница областная, но это далеко…
…Через пять лет три белобрысых ребенка, две девчонки и мальчик, младшенький, ковыряли ложками кашу, сидя на добротно сколоченной верандочке, что пристроил их отец, Роман Николаевич, когда переехал в деревню, женившись на соседке, Сашеньке и распрощавшись с кафедрой в институте.
-Ну, ты даешь! – качал головой председатель. – С такого места ушел?! И куда! В нашу дыру… И что теперь?
-А теперь, Степан Петрович, будем у вас тут медицину поднимать, — усмехнулся Рома.
Нескоро, маленькими шажками пришел Роман Николаевич к постройке поликлиники, ругался с начальством, ездил на поклон к бывшим сослуживцам, но выпросил-таки себе и строителей, и материалы, и врачей….
А по вечерам сидел он на лавочке у калитки, обнимая жену, и считал звезды, быстрыми чайками кидающиеся в воду.
-Спасибо тебе, Сашка! – шептал он, уткнувшись лицом в женины косы. – Ты даже не представляешь, как мне хорошо!
Александра радостно кивала и замирала, подставив лицо поцелуям. Но тут из-за кустов выбегала орава детей.
-Фу! Мама и папа опять целуются! Фу! – галдели они, Саша быстро отстранялась от мужа и шикала на ребят. Те смеялись и, гогоча, бежали вниз по тропинке, к реке, ловить сачками упавшее в воду небо…
…Романа Николаевича Александра похоронила два года назад, долго не могла прийти в себя.
-Ну, как же я теперь, а? Наташа, как теперь?
-Как все. Живи и радуйся, вон, муж для тебя какие хоромы отгрохал, все оставил, чтоб жила ты рядом со мной еще много-много лет!
И Саша жила. Дети разлетелись по миру, а она оставалась там. Где было хорошо…
…-Ну, как, влезла? – Саша развесила полотенце на веревочке, пока сестра, натянув носки, зашнуровывала ботинки.
-Влезла. Сейчас вот только встать бы. А то что-то спину прихватило!
Кряхтя и держась за поясницу, женщина потихоньку выпрямилась и сделала несколько шагов.
-Ничего, нормально, доеду.
-Вот и хорошо. Пойдем, а то на электричку опоздаем.
Сестры, прихрамывая, медленно пошли вдоль деревни.
Тридцать два дома, магазинчик на окраине, поле, где мальчишки играли в футбол, общий колодец под нахлобученной, кривоватой крышей, столбы с торчащими на них фонарями, мычание коров, которых хозяйки выгнали попостись… Деревня жила свей простой, неспешной, незатейливой жизнью, от которой городские, иногда приезжавшие погостить у стариков, воротили носы. Парники, сколоченные из старых досок и обтянутые мутными кусками целлофана, прятали плети поникших от жары, но подмигивающих веселыми, желтыми цветочками, огурцов, темных, остролистых помидоров и хрупких, с тонкими стеблями, перцев. На грядках выставили свои бока созревающие тыквы. Их оранжевато-белые мячики-плоды, покрытые матовым воском, лежали под листами и словно бы потрескивали, раздаваясь вширь и наливаясь соком.
У кого-то бубнило радио.
-Курс доллара на сегодня…. Массовая драка… В Москве открылась выставка… Два автомобиля стоимостью…- диктор строгим голосом сообщала, что творится в мире, как живут люди, о чем переживают.
-Вот ведь, что творится! Что творится! – причитала Наталья, семеня в неудобных ботинках по пыльной, вихрящейся песком, дороге. – Вот как тут жить? А?
-А никак, ложись да помирай! – вторила ей Александра. Она только что вспомнила, что, кажется, оставила загончик с курами открытым. Теперь эти нахалки поклюют все грядки…
…Женщины успели на электричку, плюхнулись на сидения и вздохнули.
За окном мелькали двухэтажные домики старого поселка, церковь с небесно-голубым куполом, потом железная дорога взобралась на мост, внизу, унося конфетти солнечных лучиков, текла река. Неспешно, поглаживая низкие, пологие берега, она несла теплую, томную воду, отражая всё, каждый лист и цветок, каждую птицу и зверя, удваивая мир, бешено вращающийся вокруг вечного солнца.
-Сейчас бы искупаться, — Саша вздохнула. – Надо будет на озеро сходить.
-Не дойдем, — пожала плечами Наталья. – Теперь если только детей просить на машине довезти… А все заняты.
— Посмотрим. Сначала съездить надо по нашим с тобой делам…
-Да…
-Ты решила? Точно решила?
-Я? Да, — Наталья пожала плечами. – Благо, у меня не трое.
Она искоса посмотрела на сестру. Та перебирала в руках монетки, которые завалялись в кармане пиджачка, и задумчиво вздыхала.
-А если ошибемся? Надо бы их самих спросить… Я все что-то сомневаюсь…
-Не надо. Сами потом разберутся. Наше дело маленькое…
Электричка гудела, проезжая очередную станцию, потом раскрывала двери и выпускала наружу стайку пассажиров.
-Ой! Натка! Наша, наша станция-то! – Александра вскочила и потянула сестру за рукав. Та неловко просеменила по проходу, на ходу открывая сумку и что-то там нащупывая.
-Саш, я, кажется, паспорт забыла, — сказала она уже, стоя на перроне. – Ну, точно! Нет его.
-Забыла или потеряла? – сестра строго смотрела на Наталью.
-Забыла. На столе лежал, утром я его вынула из комода. И забыла в сумку-то положить. И что теперь делать?
-Нам назначено на сколько? На час дня?
-Да.
-Не успеешь туда-сюда съездить. Давай, я пока все сделаю, посмотрим, что да как, а тебя отдельно потом снарядим.
Наталья кивнула, и женщины спустились с лестницы, разглядывая номера автобусов.
-Эх, надо было к нам его пригласить. И мороки меньше… — Саша вдруг поняла, что очень хочется пить, но магазинов с продуктами поблизости не было.
-Дорого, ты же знаешь. Ничего, сами доберемся…
…Кирилл Игнатьевич, нотариус с большим стажем, сидел в кожаном кресле и не спеша пил чай. Лимон желтой кляксой плавал по поверхности, то и дело норовя попасть в рот, но мужчина только довольно причмокивал.
-Кирилл Игнатьевич! Там эти две старушенции опять приехали, — Рита заглянула в кабинет своего отца. – Впустить?
-Опять они? Ох, надоели! Третий раз все переделывают! Ладно, – он побарабанил пальцами по столешнице из красного дерева, заслуженной трудами праведными на своем важном поприще. – Проси.
Маргарита вежливо распахнула перед сестрами дверь отцовского кабинета и махнула головой, мол, можно.
Наталья взяла Сашу за руку и шагнула вперед.
-Знаете, Кирилл Игнатьевич, — с порога начала она. – Тут такое дело, я паспорт забыла. Но мы с вами уже не чужие люди, может, без него как-нибудь? Я еще один раз к вам сюда не доеду! Хотите, я вам грибочков пришлю, хотите, смородинки, яблочек? А?
-Ну, как же вы, Наталья Андреевна! Нехорошо! Не могу я без документов с вами работать! Не положено!
Можно, конечно, предложить старухе вызвать его к себе в деревню, но ехать по такой жаре ради ее плевого дела совсем не хотелось.
-Ну, прошу вас! Ноги совсем пухнуть стали, не доеду! Я, правда, дома паспорт забыла.
-Извините, не могу. А вы, Александра Андреевна, документы взяли?
-Взяла, — буркнула Саша. Ей было обидно за сестру, за то, что этот холеный, с блестящими ногтями мужчина корчит из себя важную птицу, сидя в своем прокуренном кабинете и не высовывая носа на улицу. – Вот!
-Решили, кому будем все отписывать?
-Да. В равных долях.
Наталья, как услышала слова сестры, даже руками всплеснула.
-Ты что!? Они ж переругаются у тебя!
-А меня уже не будет. Пусть хоть так встретятся, хоть друг на друга посмотрят, а то разлетелись, разъехались, только звонят иногда… Хоть бы раз навестили…Как будто и не родные вовсе!
-Значит, в равных долях…
Нотариус ловко подсунул под узловатые, в коричневых, веснушчатых пятнах, руки Александры документ.
-Подпишите. И дело с концом!
Александра Андреевна вынула из сумки очки, большие, «стрекозиные», в толстой оправе, пробежала текст глазами и поставила свою подпись.
-Я надеюсь, больше не передумаете? – поднял голову нотариус и усмехнулся, глядя на клиентку.
-Нет, не передумаю, — тихо сказала она. – Пусть сами потом решают, что и как…
Две дочери, сын… Кому завещать свое хозяйство, дом, старенький колодец на углу участка, сарай, набитый ржавыми, еще с советских времен бережно хранимыми инструментами… Кому завещать свою жизнь, спокойную, монотонно-подвижную, с надрывным криком петуха по утрам, со студеной, такой вкусной водой, что булькает в чайнике, с дровами и самоваром, с ласточкой, что свила гнездо под крышей, и мышами, вечно скребущимися где-то под половицами?…
Никому она не была уже нужна, жизнь эта. Старшая дочь, Маришка, жила за границей, домой не приезжала, только звонила, благодаря мать за то, что когда-то отпустила ее в институт иностранных языков; средняя, Полюшка, деревню не любила, вдохнув однажды городской суеты, распробовав на вкус прелесть «квартирного» существования, и проникшись любовью ко всему «цивилизованному». Оставался сын, Антоша. Не ладилась его жизнь, учиться он не хотел, хотя был рукастый, ловкий, мог бы при желании добиться больших результатов, но трудно ему было усидеть на одном месте, все куда-то спешил, торопился. Его трудовая книжка была своего рода справочником, где можно устроиться на работу рядом с местом Антошиного проживания.
Никто из детей не жил с матерью, все убежали из дома с цветастыми шторками на окнах и скрипучими дверцами старых шкафов. Что будет дальше, не напрасно ли тогда, много лет назад, Роман Обухов бросил все, уехав из города к Саше в деревню? Он уехал, а потомки снова вернулись, открестившись от прежней, захолустной жизни…
-Ну, тогда с вами мы закончили, а вас, — тут нотариус посмотрел на Наталью. – Жду в следующий четверг. Если не приедете, то последнее завещание оставляем действующим.
-Да-да! Хорошо! – Наталья поднялась и, кивнув, поспешила за сестрой.
У Наташи было два сына. Оба по профессии военные, вряд ли они, получив в наследство материнский дом, вернулись бы туда жить. Ну, если только на старости лет…Хотя их жены, которые не очень ладили с Наташей, вообще никогда не согласились бы жить в деревне. Кому же оставить в наследство свои бревенчатые хоромы?…
… Обратно сестры ехали молча. Отчего-то было грустно, то ли от того, что старость, некрасивая, дышащая слабостью и немощью, неотступно следовала за каждой из них, заставляя смиренно ждать грядущего небытия, то ли от того, что твои дети никогда не посмотрят на родные места так, как ты, а, значит, не услышат, как стучит сердце деревеньки, затерянной в легких, прозрачных березовых рощах, как мирно капают минуты, глоток за глотком даря людям счастье просто быть…
…-Ладно, Сашуль, я пойду, мне тесто еще ставить. Хочу пирогов напечь.
-С чего вдруг?
-А просто так. Приходи, песни будем петь, тесто месить, авось, и гости появятся.
-Да какие у нас гости?! — усмехнулась Александра. – Ладно, приду.
Женщины разошлись по своим домам. Наталья неловко приладила к столбику сломанную калитку, постояла немного, а потом, махнув рукой, ушла на кухню…
…Аромат только что испеченных пирожков, дышащих жаром под чистым, накрахмаленным полотенцем, казалось, разносился далеко окрест.
Румяная, довольная Наталья вышла из дома и, смахнув с юбки крошки от первого, распробованного пирога, улыбнулась.
-Саш, пойдем, посидим. Ноги устали что-то!
-Пойдем!
Женщины прошли по мокрой от вечерней росы траве, на ходу разгоняя назойливых комаров, и присели на скамейку. Впереди, отражая охристо-алое зарево засыпающего солнца, блестело озеро. То и дело по его глади расходились ровные, плавные круги. Рыба плескалась, дразня сидящих на другом берегу рыбаков. Озеро дымилось теплом, вихрилось паром, прячась от посторонних глаз.
-Да… — протянула Наталья. – Саш, да от чего же так хорошо-то?…
И, закинув руки за голову, прижавшись спиной к могучему, шероховатому дубу, что рос здесь еще до рождения сестер, затянула песню про добра молодца да про его русые кудри, что хотели купить встречные девушки…
Саша подпевала, а потом тихо сказала, глядя куда-то вперед:
-И ведь никакой суеты, ты посмотри… Все мы помрем, кто-то раньше, кто-то позже, а красота эта останется… Кстати, Наташ, а ты кому в итоге-то свой дом завещала?
-Я? – Наталья пожала плечами, потом прихлопнула комара на щеке у сестры и продолжила. – Я тебе завещала. Я тебя старше, я помру первая. А ты уж потом разбирайся.
-Натка! – Александра всплеснула руками. – Ты что натворила?!
-Ничего. Просто так, как ты любишь эти края, их не любит никто. Да и не будет любить. Я вообще не хотела заниматься всеми этими завещаниями. Но, раз уж ты предложила, то я подумала, что ты и будешь лучшим наследником.
-Вечно ты все портишь! – Саша вскочила и, развернувшись, зашагала по дороге к дому.
-Да чего я порчу-то?! Может, я тебя переживу? – Наталья усмехнулась. – Вот тогда и буду думать.
-Ишь, ты! Переживет она! – поджала губы Александра. – Да я на три года моложе!
-А я медкарту твою видела! – подзадоривала сестру Наталья. – Мне твой муж показывал.
-И что?
-И то, что у тебя булыжники в почках, а у меня только песочек.
-Вот ведь глупости! – сестры вышли к своим калиткам и замерли. У припаркованных в сторонке машин их ждала родня. Дети, как будто почувствовав, что мамы пекут любимые пироги, приехали в гости. Не хватало только Маришки, но с ней потом связались по интернету…
Долго еще слышались голоса в Наташином доме, задышал он, застучал дверьми, лаская гостей теплом разогретых на солнце досок, даря покой и мирное томление уставшим душам…
А когда дети, наконец, угомонились и уснули, Наташа тихо прошла к сестре на участок и постучалась в окошко.
-Ты чего? – высунулась Саша.
-Да я тут подумала, ты не обидишься, если я наследство с тебя на сыновей перепишу? Завтра съездим с тобой к тому нотариусу? Чувствую, что нужно им тут быть! Иначе пропадут…
-Ладно, — Александра зевнула. – Не обижусь. Поедем в четверг, как он и сказал. Все, спокойной ночи!
Наташа кивнула и пошла к себе. По дороге она не удержалась и сорвала веточку красной смородины.
-Мама! – услышала она на крылечке голос сына. – Не созрела же еще! Я пробовал. Вот теперь ешь, а то дед Трофим наругает!
-Ты его помнишь? – удивилась Наташа, радостно улыбаясь.
-Я все помню, мама! Где было хорошо, про то и помню! – ответил сын…
