У друга два страшенных кобеля: ротвейлер и стафф. Злобные, как черти, но дрессированы идеально. От греха подальше он гуляет, когда других собак рядом нет, чтоб не провоцировать. И вот встретились, стоим курим. А эти два чудака вместо прогулки домой просятся.
На вопрос «что за фигня» выяснилось, что у них там… дочь! За неделю до этого кобели на прогулке пришли к нему с видом «умрём, но не признаемся».
И запросились домой. У ротвеля в пасти явно что-то есть… оказалось, котёнок! Полуслепой, блохастый, вся морда в гное! Посмотрел Вовка на кобелей и взял детёныша домой.
Как супруга среди ночи достала бутылочку и смесь для младенцев — это личная женская магия. Как он отмывал котёнка и выводил блох — это трындец. Его потом трясло, хоть мужик не нервный. Обчесался на нервной почве. НО котёнок выжил.
А кобели спятили. Пока котёнка мыли — оба сидели зайчиком и пялились, не моргая. Греют так: один лежит замерев с выпученными глазами, на нем — котёнок. Второй отдыхает. Потом меняются.
Котёнок пополз — эти два козла за ним носами ведут, дышать боятся. Гулять перестали: дела сделали — и домой! Сосед зашёл, так они встали, собой малышку закрыли и рычат. На малейший писк котейки несутся спасать.
Вот такие собачьи »яжотцы». А с чего их заклинило, откуда котёнок и где мать — так и осталось неизвестным. Трупа кошки хозяин не нашёл, хотя всё облазил ради чистой совести…
Коллега рассказала, что дочь ей подарила собачку – маленькую такую, черненькую. Редкая порода.
И вот дочь с этой собачкой ехала в поезде и на секундочку вышла из купе в туалет, буквально на секундочку! Поезд был полупустой и она ехала в купе одна. Дверь, естественно, закрыла.
Ну, куда же может деться маленькая собачка из закрытого купе? Некуда ей деться! Когда вернулась, собачки не было. Она облазила и обыскала все купе – НЕТУ!
Потом заметила, что имеется крошечная дырочка в стенке с соседним купе – а вдруг собачка там?!
Стала ломиться в соседнее купе – никто не отзывается и не открывает. Она к проводнице: так и так, собачка-собачка-собачкааааааааа!
Проводница – что ж она, зверь что ли? – открывает дверь своим ключом…
И видят они картину маслом: на столике лежит жареная курица, как положено, рядом – собачка, чуть побольше жареной курицы, которая радостно эту курицу обгладывает, а напротив – пассажир, хозяин курицы, в глубоком ступоре.
– Можно, я заберу свою собачку? – робко спросила дама.
Тут гражданин вышел из ступора, повернулся, и, взглянув на даму с собачкой глазами, полными ужаса, спросил трагическим шепотом: – А ЭТО ЧТО – СОБАЧКА?!
Ну да, его можно понять – только представьте: сидите вы, выпиваете, курицей закусываете, а тут вдруг из стены вылезает ТАКОЕ…
— Ветрено нынче, — заметила баба Аня, выглянув в окно, у которого стоял большой стол, покрытый скатертью, — Ишь чо занесло, верно дождь будет. Кот Афанасий, а по-домашнему — Феня, внимательно слушал хозяйку, сидя на стуле. Баба Аня задёрнула тюлевую занавеску и, кряхтя, прошла к старенькому серванту. Открыв дверцу, она вынула из его недр стопку писем, и вернулась к столу.
— Айда-ко Митюнькины письма перечитаем, — сказала она коту, водружая на нос очки с толстыми стёклами, и доставая сложенный вчетверо тетрадный лист из первого конверта. Феня кивнул и, свернувшись клубочком на круглом вязаном коврике, устроился поудобнее и приготовился слушать.
— Здравствуй, бабаня! Мама сказала, что летом я поеду не в деревню, а в какой-то там лагерь. А я не хочу в лагерь, я к тебе хочу. На что мне этот лагерь? А в деревне весело. Мишка приедет, и Колька тоже, и все пацаны наши. Год я, наверное, без троек закончу. Вот только математику подтяну. А маму я всё равно уговорю, чтобы к тебе меня отпустила. А если не отпустит, я сам приеду, сбегу и приеду. На какой электричке ехать, я знаю. Баба Аня засмеялась: — Ишь чо пишет-то, а Феня, сбегу говорит. Ой Митька! Отчаянной! И ведь так и приехал ко мне в то лето, настоял на своём. Кот промурчал что-то в ответ.
— Когда Митька говорить-то научился, так вместо баба Аня, стал бабаня говорить разом, так и привык, бабаня да бабаня. Баба Аня поправила очки и аккуратно, чтобы не помять листочек, вложила его обратно в конверт, а после взяла в руки второй.
— Здравствуй, бабаня! По телевизору говорят, что зима будет в этом году холодная, приезжай к нам в город зимовать, а? Мы с тобой будем жить вместе в моей комнате. Я сам на диванчике лягу, а тебе свою кровать отдам, тебе удобно будет. Станешь мне свой кисель варить и манную кашу, а на ночь рассказывать что-нибудь про старое, я твои рассказы обожаю! Приезжай, бабаня!
— Об тот год и правда зима выдалась холодна, — задумалась баба Аня, — Митенька обо мне беспокоиться стал, внучок. Да и сын тоже сказал, мол, давай, мать, к нам на зиму. Думала я, думала, скотину уж не держу, можно и поехать. Уехала. Дак до весны, Феня, еле дотерпела. Эх, не жизнь это в квартире. Всё вот вроде хорошо, тепло, и печь топить не надо, и снег грести — дворники тама всё убирают, ан нет. Не то, Фенечка, не родное всё.
Баба Аня убрала в конверт второе письмо и взялась за следующее. Ходики мирно тикали в натопленной избе, отсчитывая минуты и часы. Старая раскидистая берёза под окном шумела и качалась от ветра, роняя последние жёлтые листья. Скоро уже начнутся первые заморозки, полетит снег, запорошит землю. В сенцах стукнуло, зашуршало, затопало, скрипнули половицы — кто-то пожаловал в гости.
— Егоровна, дома ль?
— Дома, Никитишна, дома, проходи. На пороге показалась махонькая, сухонькая старушка в цветастом платке и чёрной фуфайке. Повесив фуфайку на крючок у входа, она прошла в переднюю.
— Чаво делаешь?
— Да письма вон Митькины перечитывать взялась.
— Ну и я послушаю, давно уж не читали.
— Садись, садись, Тоня, сейчас чайник поставлю.
— Да обожди с чайником, айда почитаем. Баба Аня взяла из стопки поменьше следующий конверт и продолжила: — Здравствуй, бабаня! Ну вот уже и полгода я здесь. Прошёл учебку и теперь отправят меня в другую часть служить. Куда, пока не знаю точно. Кормят хорошо и вообще всё нормально, ты там не волнуйся за меня, а то давление поднимется, а фельдшера нашего не найти как всегда, ты же знаешь. Я тут даже подрос, думал дальше уже некуда и так под два метра был, а тут ещё на три сантиметра вырос, недавно измеряли нас в медсанчасти, вот что армия с людьми делает, бабаня! Ну давай, до свидания, береги себя, целую и обнимаю!
— Уж до армии без меня дочитала? — спросила Тоня.
— Агась, — кивнула баба Аня.
— Ну ладно, давай дальше читай. Баба Аня взялась за следующее письмо. Стопка непрочитанных писем всё уменьшалась. Тикали часы и за окном опускались сумерки…
— Здравствуй, бабаня! Ну как ты там? У меня всё отлично, ты за меня не переживай. Скоро уже я приеду, осталось всего ничего, три месяца и на дембель. Друзья у меня тут хорошие появились, бабаня. Вот вернусь, приглашу их к нам в деревню, в баньке попаримся, твои рассказы про войну послушаем. Ты давай там, держись, позиций не сдавай! Чтоб мне хвост пистолетом! Приеду и сразу к тебе. Ну до свидания, бабаня, нет времени долго писать. Люблю, целую.
— Это последнее, — тихо сказала баба Аня.
— Последнее, — эхом повторила Тоня, помнившая наизусть все Митькины письма, которые они с подругой зачитали до дыр.
— И ведь ни в одном письме он мне так и не написал, что на Кавказ его отправили, — бессильно опустив вниз морщинистые, сухие руки, с зажатым в них исписанным тетрадным листком, как-то совсем по-детски жалобно сказала баба Аня,
— И сын со снохой не проговорились, Митя им молчать велел, чтобы меня не беспокоить.
— Любил он тебя больше матери родной, Аня. Баба Аня молча кивнула. Убрала листок в конверт и сложила письма ровненькой стопкой на столе.
— Теперь бы уж правнукам моим могло бы быть столько же, сколь и Мите тогда.
— Могло бы, Аня, да на всё воля Божья.
— Тонюшка, да как же так, а? — вскинула на подругу голубоватые выцветшие глаза баба Аня, — Я войну прошла, выжила, голод и холод вынесла.
Победу встретила! Думала мир на земле теперь будет. А что же это, а? Выходит зря мы воевали, Тоня? Не уберегла я своего Митеньку. На что я живу, старая, какой от меня прок? А он, молодой и красивый…
— Не зря ты живёшь, Аня, — обняла подругу Тоня, — Может его молитвами ты и жива, он за тебя оттуда молится.
— Ордена мои всё любил в детстве перебирать, сядет, бывало, откроет коробочку и такими ли глазёнками глядит, аж светится весь. Тоже, говорит, такой хочу, бабаня! Тоже хочу героем быть. Вот и стал, как хотел.
Да на кой они нужны ордена эти, Господи! Да лучше бы их никогда не было, войны не было! Баба Аня обняла в ответ подругу и они замолчали, прижавшись друг к другу, словно два серых махоньких воробушка, согревающие друг друга в морозы.
— Сколь уж лет нынче?
— Девятнадцать, — ответила баба Аня, — У меня уже и слёз-то нет, все выплакала, Тоня. И хочу вот поплакать, может легче бы стало, а не могу. Всё перед глазами тот цинковый гроб стоит… Тишина стояла в избе, Феня лежал на стуле и глядел умными, понимающими глазами на хозяйку. Ходики всё отмеряли время земной жизни.
И в этой тишине Тоня запела вдруг неожиданно высоким, молодым голосом: — По Дону гуляет, по Дону гуляет, По Дону гуляет казак молодой. По Дону гуляет казак молодой… Баба Аня подхватила за подругой дребезжащим звонким голосом.
По стеклу застучали капли, сначала несмело и робко, а после всё больше и больше набирая силу, и вот уже всепоглощающий ливень хлынул из разверзшегося серого неба на грешную землю.
