В 18 столетии заразой называли девушек и женщин, чья внешность отличалась красотой и природным обаянием. Поразительно, как со временем слово может изменить свое первоначальное значение. Выражение: «Какая вы зараза» тогда являлось комплиментом и заставляло барышень краснеть, смущаясь от удовольствия, а не от негодования.
Подтверждение тому — отсылки к этому слову в произведениях классиков русской литературы:
«Прекрасный пол, о, коль любезен вам наряд… Когда блестят на вас горящие алмазы, Двойной кипит в нас жар сугубые заразы!» Михаил Ломоносов.
А простой люд пел частушки: «Моя милая зараза — черноброва, черноглаза. Я её ещё заразей — чернобровей, черноглазей!»
Кто-то улыбнется и вспомнит слова песни Кабаре-дуэт Академия: «Отказала мне два раза. «Не хочу», — сказала ты. Вот такая вот зараза — девушка моей мечты!»
Филологи полагают, что «зараза» восходит к слову «сражать», «сражен» или «поражен», что и подтверждает его современное значение: поражен вирусом. Получается, что красота женщин в буквальном смысле сражала мужчин наповал, отсюда и появилось такое определение, как «зараза».
Если же обратиться в нашему наследию, то всё встанет на свои места. На древнеславянском языке слог «ЗА» означает серебро, слог «РА» — свет. Двойное ЗА возможно идёт как усиление этого понятия.
Серебро у славян всегда ценилось в разы выше золота. Обереги если делались из металла, то чаще всего выбор падал на серебро. Их, прежде всего, носили женщины, так как он требовали особой защиты от духов и злых сил, как продолжательницы Рода. Тело женщины должно было быть надежно защищено от нечисти и украшения, в том числе серебряные, выполняли именно эту функцию.
Поэтому слово «ЗА-РА-ЗА» можно расшифровать как «чистейший свет серебра». Зараза для наших Предков — девушка и женщина несущая в себе чистый, оберегающий и защищающий свет.
Ненужные дети В одной химической лаборатории при крупном предприятии в маленьком уральском городке работает такая Наташечка, рыжая как лисичка, лет сорока с хвостиком. Еще у Наташки есть младший брат Тоха, по кличке Бурят ¬ узкоглазый, плосколицый веселый парень, работает на заводе в токарном.
Кличка у Наташки в детстве была Пончик, но не по комплекции, а от фамилии. Фамилию ей мама дала свою, а лучше бы папину, может, тогда бы не дразнили. Наташа все спрашивала, как у папы фамилия, а мама ей все не хотела говорить, а может, и сама не помнила.
Тохиного папашу Наташка помнила смутно, был какой-то узкоглазый чернявый мужик в ее раннем детстве, играл на гитаре, Наташку с гиканьем катал на плечах, а верещавшего Тоху подкидывал высоко к потолку, и Наташка все боялась, что он расшибется. Мужик он был вроде незлой, и лучше бы мама его не выгоняла тогда, может, все бы по-другому сложилось у них в жизни.
После того, как выгнала Тохиного папу, мама стала часто пропадать, оставляя их с Тохой вдвоем дома. Просто в магазин, или в гости к подружке, или «по делам», иногда длившимся до самого утра. Наташка уже ходила в садик, Тоха – в тот же садик, но в ясельную группу, для самых маленьких.
В садике каждый день, задолго до того, как начинало темнеть, и всех деток по одному разбирали мамы, папы и бабушки, Наташка прилипала глазами к сетчатому забору и, сжав кулаки, начинала изо всех сил ждать маму.
Иногда мама показывалась в конце дорожки, и весь мир тогда освещался невиданным светом и расцвечивался яркими красками счастья, даже если было промозгло, пасмурно и шел дождь. Она очень, очень маму любила – даже несмотря на… не смотря ни на что любила. Впрочем, иногда мама не приходила, как бы сильно Наташа° не сжимала кулаки в ожидании ее прихода.
Много раз было, что оставались они с Антохой самыми последними в группах, каждый в своей, и пожилая воспитательница тогда сама, тяжело вздыхая и что-то бормоча сердито себе под нос, отводила их домой. Наташка издалека взглядом искала свои окна, отсчитывая третий этаж, угловая без балкона, загадывая, будут они светиться или нет, хотя и это еще на самом деле ничего не значило.
Иногда мама была дома даже с выключенным светом: спала. Иногда она была дома не одна, а с компанией. А если нет – их сдавали соседке, с которой у них был общий коридорчик, и так бы продолжалось еще долго, не пропади однажды мама насовсем. Вечером они заснули как обычно, а с утра мамы уже не было. В садик они в тот день не пошли, входная дверь была закрыта на ключ снаружи, и они остались дома, и даже сперва немножко обрадовались приключению. Тохе было почти 3 года, Наташке – пять.
К вечеру их приключение несколько прокисло. Сначала выпили старое молоко, даже испорченное, Наташка его с сахаром развела, получилось почти как простокваша, только жидкая. Потом съели хлеб, засохшую горькую сметану и сушки. Потом съели весь сахар, запивая водой прямо из-под крана, было ужасно вкусно и жалко, когда сахар тоже кончился. Потом пытались сварить кашу из сушеного гороха, но ничего у них не получилось, хорошо хоть дом не спалили. А больше никаких продуктов дома не было.
Наташка всё стучала во входную дверь каждые несколько часов, и в замочную скважину кричала: «Эээээээй», а Тоха висел на подоконнике и скулил – «Мааама, ну мааамоцька, ну ты гдееее…»
А потом устал и уже не висел, а лежал на кровати и плакал, и Наташка сначала его утешала и вытирала сопли грязным платком на правах старшей, а потом тоже плакала вместе с ним. Так они и заснули, обнявшись, в слезах.
На следующий день они с самого утра проснулись от голода, и полдня махали в окно прохожим, Наташка даже вставала на подоконник и стучала ладонями по стеклу, осторожно, чтобы не разбить, а то мама будет ругаться, когда вернется.
Но люди их просто не замечали, только один раз какая-то девочка снизу помахала в ответ. Открыть окно, чтобы позвать людей с улицы, они не смогли ¬– шпингалеты были намертво закрашены краской – а разбить стекло не догадались. Или побоялись.
На шестой день их заточения, когда они оба спали как бы в забытьи, наконец пришла… не мамочка, а воспитательница с участковым, и хлипкую дверь выломали, потому что они не смогли ее открыть (а Тоха — даже встать с кровати), и отвезли их, вялых и зареванных, сначала в больницу, а потом в приемник-распределитель.
Антоха в больнице лежал долго, несколько недель, а Наташка ничего, здоровье крепкое оказалось, небольшая голодовка нипочем. Соседка по общему коридорчику, по гнусному совпадению, на которые так щедра бывает жизнь, тогда как раз уехала отдыхать в санаторий. Наташка до сих пор не понимает, как это никто из других соседей не услышал их криков, ее стука в дверь и в окна. Наверное, она была еще маленькая и стучала совсем тихо.
А мама в тот раз просто уехала на поезде в далекие степи за своей новой сумасшедшей любовью, и ее за эту любовь по суду лишили родительских прав, но узнала она об этом только спустя несколько лет, когда дети давно уже жили с прабабушкой.
Прабабушка приехала из соседнего городка и забрала их из распределителя с помощью взятки невиданных размеров: прабабушка была старенькая, и детей ей отдавать не хотели из-за преклонного возраста. Тогда она продала свой добротный деревянный дом, хорошо, что подсказали ей добрые люди – как дать, кому и сколько.
Прабабушка была добрая и усталая, и много плакала. Скучала в квартире по своему дому, наверное. Она сначала рассказывала детям сказку про маму-принцессу, которую волшебница взяла к себе в гости, чтобы научить колдовать, а потом уже ничего не рассказывала, только вздыхала на все расспросы и вытирала слезы коричневой ладонью.
Тогда они с братом решили, что мама умерла, и для обоих было шоком, когда однажды, спустя несколько лет после исчезновения, она все-таки приехала из своей стажировки у волшебницы – страшная, лохматая, без двух передних зубов и почему-то в мужском пальто и галошах.
Дверь открыл Тоха и не узнал ее, испуганно позвал бабушку, а эта страшная женщина кричала «сыночек, сыночек» и рвалась в квартиру. Бабушка не впустила ее, и они долго очень громко говорили о чем-то в подъезде, и бабушка потом кричала: «Пошла отседова, шалава, я щас милицию вызову!».
Потом мама кричала и билась в дверь, но бабушка ее так и не впустила, и вызвала милицию. Весь вечер бабушка потом пила на кухне капли и плакала, шепча себе под нос: «Сука, вот ведь сука… Господи прости…».
Тоха с Наташкой затаились в своей комнате, всё ждали, что мама вот-вот влетит в форточку на помеле – волшебница, у которой она обучалась, явно была ведьмой, судя по маминой новой внешности. Так и уснули, не дождавшись.
На следующий день, в пятницу, бабушка их в школу не пустила, они сидели дома и радовались незаконному выходному. И в субботу с воскресеньем они тоже никуда не ходили, даже гулять, и в магазин за продуктами бабушка ходила сама, хотя это давно была Тохина обязанность.
В понедельник прабабушка пошла их провожать до школы, чего отродясь не было, даже когда они были первоклассниками, и они догадались: охраняет от злой волшебницы. Но никто на них так и не напал, хоть они и ожидали этого еще пару недель. Потом забыли и стали жить как прежде, как будто никто никогда и не кричал сипло в приоткрытую дверь на цепочке «сыночек, сыночек».
Наташка после восьмого класса пошла в профтехучилище, быстренько получила там профессию лаборанта-рентгенолога, а Тоха спустя пару лет пошел туда же учиться на токаря. Парень был смышленый, ему бы в институт, да какое там: бабушка уже была совсем плоха, жили они бедно, нужно было работать, не до институтов.
Когда они уже оба работали, прабабушка умерла на 89 году жизни, и начать разыскивать мать, чтобы ее известить, им и в голову не пришло. Похоронили сами, с деньгами и столовой для поминок помогло предприятие, стали жить дальше.
Тоха живет в общежитии при заводе, и семьей обзаводиться не торопиться до сих пор. Натаха вышла замуж – в первый раз неудачно, второй – вроде ничего, и муж долго удивлялся парочке ее бзиков: во-первых, она никогда, никогда не оставляла дома детей одних.
Пока они были маленькие, везде таскала их с собой, ну буквально даже идя на пять минут за хлебом в магазин – одевала и вытаскивала с собой обоих. И даже когда они оба уже учились в начальной школе – тоже не оставляла, пристраивала их то в продленку, то к соседке, то к подружкиной дочке под пригляд.
Они оба ворчали и всячески пытались вырваться на свободу, отвоевать свое мужское право на самостоятельность, но при каждой такой их попытке она сразу бледнела, веснушки резко выступали на ее узком лице, и пацаны отступались. К соседке – значит к соседке.
А по вечерам, ожидая возвращения пацанов из секций и мужа с работы, она всегда включала свет во всех комнатах и в кухне. А еще у нее дома всегда был абсолютно несуразный запас еды, какие-то несчитанные пачки сухарей на антресолях, мешки с крупами, которые вечно жрали насекомые и потом летали по всему дому, толстые и довольные, и банки с вареньями стояли рядами под кроватью и засахаривались год от года. И замок у нее дома всегда можно было открыть изнутри, без помощи ключа…
«Вот ведь знат, что болею, и ехидно эдак – хворашь, пади!? Баба вредности необнаковенной! Язык змеючий! Похмелиться ж надо!»
Кряхтя намеренно сильно, дед отвернулся от стенки и оказался лицом к занавеси, которая закрывались полати. Снизу от печи шло пряное сытое тепло, которое он любил с детства. — Оклемался маненько, пенёк трухлявый?! – донеслось снизу.
Дед отдёрнул занавесь и бросился, было, в словесную атаку. — Кто б говорил, курица безмозгая! — Молчи, уж, петух общипанный! Нализался вчерась на пару с Федькой, вот и кряхти тепрь, попукивай! С какого перепугу нахрюкались-то?! — Так Фёдор же зимний был! Этот… как его… Стратилат! — Во-во! Насратилатились в зюзю! А всё Федька, поганец, сманыват… — Не говори, чего на знашь! Я чё те, телок на верёвочке…
Дед со злостью задёрнулся и возмущенно засопел. — Крепше сопи до первой сопли! – засмеялась бабка, не переставая передвигать кухонную утварь возле устья печи. «Вот скважина! Наказанье по жисти! Смолоду мной крутит, как хотит! Вот чё я тада на Лизке не обженился?! А всё Федька, гад!
Гармонист хренов! И сам не ам, и другим не дам! Дуська-то его сама нагнала, вот он к Лизухе и прислонился, было. Ан, нет! Покружился с ней, и взад обратно. А Дуняху-то ужо мне присватали! Как он опосля подбивался, вьюном увивался! Так и кружил коршуном, пока я ему оба глаза не подсветил!… О, Господи, как хреново-то! Попить ба!» — Дууунь! — Плюнь! Чё надо?! Лежишь, и лежи до поры! – был ответ.
Хлопнула выходная дверь. Затем послышался скрип творила — уже в сенцах. «О! В погреб лезет! Мож рассолу? Да, рази она достанет! Так и будет гнобить из вредности! Хоть бы за хлебом ушла! У меня там в сенях припрятано! Да, навряд!»
По звукам, возникшим в горнице – что-то ставили на стол, что-то звякало, он понял, бабка вернулась. — Эй, страдалец! – послышалось из-за занавески. – Не суетись зазря! Я твою заначку перепрятала. — Дура старая! – с досадой ответил дед, тоскливо смотря в потолок. «Бросить её чё ли!? Накой она мне? Одиннадцать натикало, а я — ни похмелиться, ни пожрать!…. А куды идтить-то?! К Лизке!? Эээ! Там враз ноги протянешь… Фугуру всё блюдёт… кубики каки-то глотат… «Кнор»… Ужасть! …
Тут, тока брось! Энтот, пердун старый, мигом обернётся… Моргнуть не успешь, как здеся Федька валяться будет! А чё!? Если честно, так Дуняха любой старухе сто очков вперёд даст! И хозяйка, и готовить – за уши не оттащишь! А уж деньгу беречь?! Сейф! Молодым делом, в бане крыша трещала, как мы махались…. Сладко вспомнить! Эх, Дунька, хороша твоя прунька!…» — Да, кому ты нужон-то!? Хрен мочёный! Ишь чё… махалки вспомнил! Када это было-то!? Вылазь из рогожи на свет Божий! Дед, кряхтя, сел на полатях, свесив ноги в шерстяных носках. — Аппарат флюрогра… — он осекся и вытаращил глаза. – Мать честна! Это што за чудо!?….
Евдокия стояла у накрытого стола, вытирала руки белым расшитым полотенцем и улыбалась. На блюде — нарезанное сало, буженина, окорок. Слегка пари́л картохой небольшой чугунок. По отдельным плошкам горкой были разложены соленые огурцы, помидоры, мочёные яблоки и квашеная капуста с клюквой. В центре стола ножками вверх торчала варёная курица.
Рядом красовался мочёный арбуз. А возле запотевшей бутылки водки поблескивали в миске солёные рыжики, обложенные кружками репчатого лука. — Бааа! Водка! – опять изумился дед и начал торопливо слезать с печи. – С чего тако застолье!? — Эх, ты! Вася-василёк! Рубин ты мой, в стопку огранённый! Нынче ж годовщина свадьбы нашей! — Иди ты!… Это ж скока… Ё-моё! Шейсят годов чё ли!? — Золото справили, теперь очередь рубина! — Ах, Дуняха, разлюбимая моя птаха! Брильянт ты мой бесценный!
Они обнялись, расцеловались, прослезились и чинно уселись за стол, пировать. «Хрен те, Федя, а не Дуня! Оботрись!» — подумал дед, разливая водку. — Уж, скока годов минуло, а ты всё не угомонишься! Будем здоровы! – ответила Евдокия, поднимая стопку…
Отец Как-то буднично все произошло. Без слёз, уговоров и нервов. Отец присел передо мной, четырехлетним, на карточки, обнял неловко и смазано поцеловал в щеку. – Прощай, сын… Подхватил свой лёгкий коричневый чемодан из кожзама, ещё раз внимательно посмотрел на маму, и ушёл. Только после того, как закрылась дверь, она опустилась на кухонную табуретку и спрятала лицо в ладонях. – Вот и всё… Выдохнула. Меня потянуло к окну – посмотреть с высоты третьего этажа на отца: может, то, что сейчас происходит, понарошку? Вдруг он стоит у подъезда, смотрит вверх, и улыбается?
Нет, быстрым шагом отец удалялся в сторону остановки. Понурые плечи в белой рубашке от мелкого сентябрьского дождя промокли и выглядел он от этого ещё больше потерянным. Никчемным.
У дороги вдруг остановился и я подумал, что вот здесь и заканчивается эта глупая игра. Открыл окно и собрался было помахать рукой, мол, возвращайся, папочка! Но скользнул по подоконнику и … Последнее, что я помню из того дня – мамин крик, проникающий до самых косточек…
Слово «развод» я услышал гораздо позже. А его смысл понял примерно лет в четырнадцать. Да, ведь надо обязательно сказать, что тогда я не упал из окна – мама кричала по другой причине. Чтобы я не останавливал отца. Потом она кричала, чтобы я не плакал от тоски по нему. Затем – чтобы даже не вспоминал… Не вспоминал о том, что у меня вообще есть отец… Самое страшное во всем этом – она смогла внушить мне, что так оно и есть. Ведь это он ушёл, оставил нас, бросил. Поэтому – подлец…
Зачем мне это было нужно знать? У меня нет ответа на вопрос. Не подумайте, моя мама – замечательная. Возможно, что в её мыслях я просто стал инструментом нелюбви. Или – мести за расставание. В общем, достаточно быстро отец просто исчез из моей памяти. На целых двенадцать лет. Я мало чем отличался от других подростков – курить попробовал лет в четырнадцать. Алкоголь – немного позже.
Но я не был шалопаем в полном смысле этого слова – неплохо учился и даже считался активистом в школе. Планировал поступать в юридический. Но компания и двор своё дело делали. А ещё озлобленность из-за частых до формулировок в родительских междусобойчиках в школе типа «безотцовщина» – чего с него взять? Отсюда и черствость. И цинизм.
К 16 годам я часто не ночевал дома. Приходилось бывать и в подвалах, и на заброшенных стройках. Но матери звонил всегда, предупреждал, чтобы не волновалась. И в этот раз позвонил.
Стрелки на больших вокзальных часах показывали десять минут одиннадцатого вечера. Не ночи – она для меня начиналась гораздо позже. – Привет, мам. Не жди меня сегодня… – С тобой, сын, кое-кто поговорить хочет… И тут меня буквально парализовало в таксофонной будке. Голос я узнал сразу. Отец. – Привет, родной мой…– говорит.
Цунами в душе возникло за доли секунды. Хотя, может быть, моя злость маскировала совсем другие чувства… – Родной??? Какой я тебе родной?! У меня 16 лет отца не было! Почему он сейчас появиться должен? Пошёл вон из нашей квартиры, тварь!..
Ничего не дал ему сказать, ответить. Повесив трубку, тяжело дыша, стараясь проглотить огромный комок в горле, я медленно открыл дверь кабинки и побежал! Побежал домой. Может, успею…
Железнодорожный вокзал располагался в получасе ходьбы от дома и бегом это расстояние можно было преодолеть минут за пятнадцать. На ступеньках подземного перехода споткнулся, упал на глазах редких вечерних прохожих, которые смотрели на меня как-то с вопросом что ли. Да плевать на всех! – Чего уставились? – заорал на все мощь.
А слезы-то уже лились по щекам, проделывая извилистые тропинки от глаз к подбородку. Попытался размазать их грязными от падения ладонями… Стало ещё заметнее, что плачу. Как девчонка… Поднялся, вздохнул, сделал три шага и снова припустил в сторону дома. Успеть бы. …Метров за сто увидел красные фонари отъезжающей волжанки такси. А на заднем сиденье – все тот же понурый силуэт в белой рубашке… Но по-прежнему бегом взлетел на этаж, ведь, может, обознался. Перед дверью в коридоре прислонившаяся к стене плачущая мать. – Зачем ты так с ним? – вздохнула. – Это я-то зачем? Я? – слов больше не было – их забрала моя бесконечная, как тогда казалось, боль. Лучше бы я упал с того подоконника!..
Уже потом, через несколько дней, мама рассказала мне, что все эти годы она с отцом созванивалась и переписывалась, мои фотографии ему посылала. Хвалилась – какой большой, самостоятельный и умный сын у него вырос. Добрый и понимающий. А я вон какой оказался, «пошел вон, тварь»… Я, выходит, виноват во всем…
Плохо с виной жить. Но еще пятнадцать лет прошло с этим ощущением. В армии отслужил, женился, дочь родилась. Как-то она у меня спросила – где мой папа, её дедушка? А что скажешь? Ничего.
Но пути господни – странная штука. Туда приводят, о чем подумаешь. По работе оказался в том городе, где отец живет. Адрес его у меня с той, несостоявшейся встречи после разговора с матерью, всегда при себе в блокнотике был. Не знаю зачем – надеялся, наверное, что пригодится.
С самарского вокзала, с первых шагов по перрону, карман с блокнотом горел буквально. Ладонь обжигал, в которой сжимал его. Решение принял – увижу отца в этот раз. Обязательно!
Три дня командировки одним махом пролетели – уезжать завтра рано утром. Но слово себе дал – исполнять надо. Собрался, ботинки начистил, даже галстук нацепил. Может, чтобы понравиться?
Такси привезло к обычной «хрущевке». Во дворе – детвора, старушки на лавочке. В этом смысле все наши города друг на друга похожи, не отличишь. Постоял на углу – может, так увижу? Нет вроде бы лица знакомого. Родного. Еще одну сигарету закурил. Чего жду – непонятно. Трушу, значит.
Решился, зашагал бодро ко второму подъезду – по номеру квартиры посчитать успел, мимо бабушек прошел, поздоровался. Но на их вопрос в спину «вы к кому?» сил ответить не нашел. На второй этаж поднялся – вот она, дверь дерматином обитая. Уф, воздуху в легкие набрал, в звонок позвонил. А у самого ноги назад отошли, будто бежать собрались. Стоять! – кричу себе. За дверью, слышу, шаги… Замок щелкнул.
Открыла приятная на вид женщина с сединой в прическе. – Вам кого? – спрашивает. Пока я слово подбирал – то ли отцом назвать, то ли по имени отчеству – в её глазах узнавание возникло. Рукой за сердце взялась. – Господи… Игорек… И слезы брызнули. – Он тебя ведь каждый день ждет. Сейчас хотя бы в окно смотреть перестал… Да что же ты, заходи, – и дверь шире распахнула. – Сейчас он с прогулки вернется – вокруг дома гуляет. Вот радости будет! Сотни хороводов в голове эмоции закружили – и радость, что живой, и счастье, что ждал-таки. Не смотря ни на что. – Нет, – отвечаю, – я его во дворе подожду лучше.
Развернулся и через две ступеньки из подъезда вбежал. Пристроился на низком заборчике детской площадки напротив, жду, в лица всматриваюсь. …По плечам узнал – тем самым, понурым, будто груз на себе несет. Или вину за что-то. И по слезам тоже. Отец остановился метрах в десяти, на дерево рукой облокотился. Смотрит прямо в глаза, только подбородок дрожит. И я не выдержал. – Папа… И тут рванул ко мне, словно пацана маленького заграбастал, прижал. А сам в голос плачет. – Сынок. Сына. Сколько же я ждал тебя. Как надеялся, что простишь… – А я думал, что прощения просить я должен, – выжал из себя сквозь слезы.
И мир дворовый притих вдруг. Круги счастья, как по воде, до всех докатились. И даже умудренные жизнью бабушки, смотрю, платочки подоставали, носом хлюпают. Отец отстранился, улыбнулся и все годы прожитые растаяли, талой водой из сердца смылись. И надо-то всего было – приехать. Просто как. Под руку в подъезд зашли, в квартиру поднялись.
Всю ночь на кухне просидели. Про жизнь свою рассказывали. Тетя Валя, жена отцова, стол накрыла, суетилась до полночи. Потом оставила мужиков – мол, вам есть о чем поговорить – спать ушла. А мы молчали больше – насмотреться друг на друга не могли.
Но время, как на зло, пролетело быстро. А у меня поезд рано. И еще в гостиницу успеть за вещами. На пороге обнялись. Опять со слезами. – Теперь, – говорю, – приезжать часто буду. И внучку твою привезу.
С эти ощущением счастья и уехал. С надеждой и любовью в сердце. Ведь родного человека, который, казалось, потерян, снова для себя нашел…
Как обещал, в следующий свой приезд к отцу дочку взял, с дедом познакомить. Правда, забегая вперед, скажу, что знакомство это скомканным получилось. У могилы…
Отец через неделю после моего отъезда умер. Сердце не выдержало. Тетя Валя рассказала потом, что у него болезнь неизлечимая была, на чем держался – неизвестно. На ожидании, может. …Дочка сорванные на лужайке перед входом на кладбище ромашки ему положила. – Привет, деда, – улыбается. – Я тебя таким и представляла – глаза как у папы. И погладила фотографию на памятнике…
Любовь, она ведь навсегда, вечная, независимо от расстояния между людьми, глупых и придуманных обстоятельств. Она и в прощении тоже. Ради детей. Ради себя…
