Иванов на пшеницу был похож. Такой же золотистый весь. Даже глаза. И улыбка тоже. И волоски из него, как из пшеницы, топорщились как-то вверх. Дружно. И на голове, и из ворота рубахи. На руках тоже. И такой же как пшеница он был: вроде бы хрупкий, но… надёжный.
И тоже весь прям. А ещё он был похож на подосиновик, который в тени вырос: шляпка не развернула своих краёв и превратилась в крупную голову. А плечи – неширокие такие…
Одним словом, женщины в таких с первого взгляда не влюбляются. Со второго – тоже. Впрочем, как и с третьего. Но вот если найдётся из многих о д н а, которая Иванова разглядеть сможет, той и достался флеш рояль.
Это, знаете, что такое? В покере самая желательная комбинация карт, с которой проиграть невозможно. Но Иванов в карты не играл, потому что не любил, тем более в покер. Про флеш рояль ничего даже не слышал.
Некогда ему было, потому что он много работал. А работал много потому, что семью же кормить надо было. А семья у него большая: жена, значит, как и полагается, и четверо детей.
Жену свою Веру Иванов любил. Всю жизнь любил, ещё со школы, потому что учились они в одном классе: Вера хорошо, а Иванов не очень. Скучно ему науки постигать было. Зато на уроках труда он лучшим был.
Так вот, Веру он любил и, кажется, — очень, но любви своей стеснялся. Самое большое, что мог сделать, выражая это высокое чувство, так – погладить её по плечу. А потом и в то плечо поцеловать, если, конечно, рядом в это время никого не было. Или, скажем, ночью уже, когда спать ложатся, а Вера уже в постели волосы свои тяжеленные в косу заплетает.
А Иванов? Что же Иванов: он лежит себе на спине, руки за голову заложил и любуется. Потому что Вера же, жена…
Детей Иванов тоже любит. И тоже – очень. И тоже их целовал иногда. И опять — украдкой, чтобы другие за его счастьем не подсматривали. Когда старшему, Витьке, было лет десять, он ногу сломал, когда с дерева прыгал, а у Иванова, как на грех, в это время мотоцикл с коляской сломался.
Так вот, он так перепугался за Витьку, что даже ни у кого в деревне про машину спрашивать не стал, а три километра нёс его на руках, ночью уже совсем, до Елоховки, где был фельдшерский пункт.
А когда младшего, Серёжу, в кровь прямо избил Витька Прохоров, который был года на два Серёжи старше и жил на соседней улице, Иванов сына умыл, зелёнкой где надо помазал и к Витьке пошёл.
Когда Иванов появился во дворе Прохоровых, Витька сидел в холодке возле сарая и плевал, стараясь отточить это до уровня мастерства.
Подошёл Иванов, сел рядом с Витькой и молчать стал. А Витька искоса глянул на Серёгиного отца, втянул из носа соплей побольше и плюнул так далеко, что, конечно, ни избитый Серёга, ни даже сам дядя Иванов так далеко бы не смогли.
Иванов оценил. И снова помолчал. Потом только заговорил: — Ты, Витюшка, детей моих не трожь и даже близко не подходи к ним, а то ночью я вашу хату спалю…
Опять посидел молча. Опять помолчал. Но, наверное, говорил он так убедительно, что у Витьки во рту всё пересохло, и плеваться было нечем. Иванов же встал, глянул на Витька и закончил свою воспитательную беседу:
— А ты, Вить, плюй, плюй дальше. Тока к дитЯм моим не подходи больше.
Однако, когда у Витьки мать померла (отца-то давно уже не было), Иванов пришёл опять к Прохоровым и помогать с похоронами стал. Молча.
А потом взял да и забрал Витьку к себе жить. Привёл в дом и говорит Вере: — Вот, стал быть, Витька. Ему, Вер, одному нельзя…
Вера на табуретку села и стала смотреть на Иванова своего и чужого Витьку. А смотреть было на что. Иванов впервые не застеснялся, а стоял и Витьку по плечу гладил. И уже потом Вера, жена Иванова, значит, суетиться начала и добилась опекунства или чего-то там над Витькой.
Как бы то ни было, но стал Витёк пятым ивановским дитём. Ну, что это я всё Иванов да Иванов. Было же у него и имя. И очень даже хорошее имя: Степаном его нарекли при рождении. Но все в деревне, и даже жена Вера, звали его Иванов.
И только дети родные – папочкой. Хотя, какие они ему родные-то? Он же на Вере женился, когда та овдовела. Андрей, тоже, кстати, в одном с ними классе учился, как-то в одночасье сгорел от рака.
Ну, вот Иванов и женился на Вере, чтобы четверо детей её не остались сиротами на белом-то свете, потому что свет этот такой пригожий, что несчастным здесь быть ну никак нельзя…
. Врач говорит мне — » Если верите в Бога, молитесь.» Я смотрю на хирурга — сопляк совсем. Салага. Пушок на губах. Мне столько же в 83-м было.
Правда, мы тогда другие были, покрепче. Бокс, штанга. Каждый день драки — стенка на стенку, двор на двор. Верили бицепсам, себе и друзьям. Участковому дяде Коле ещё верили. Тот точно, ничего не боялся. В одиночку мог усмирить целую толпу разбушевавшихся.
«Верую,»- говорю ему и отвернулся. Он наверное, не поверил. Задержался возле меня и не уходит. Стоит, мнется. Потом присел рядом на койку. Говорит, я вам могу помочь и начал мне про Бога рассказывать.
Представляешь? Облегчить мне страдания решил. Я думаю, хороший парень, пусть поговорит, хуже не будет. Ещё подумал, что ему это самому больше надо, чем мне.
Самоутверждался, вроде как. Долго говорил. В раж вошёл, фразами «бомбил» из Библии. Сначала даже интересно было. Потом скучно стало.
Я перебил его. Говорю , а ты сам Бога видел? Он смутился. Отвечает, что не видел , но знает. Я закурил сигарету и говорю ему, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Он вздрогнул и говорит мне, что Бога никто не видел. «Ну, как же ? — я ему говорю,- Я видел. И не одного. Много их было за жизнь. Каждый день вспоминаю.»
Врач этот посмотрел на меня, как на придурочного, с недоверием, а я продолжаю и предлагаю пальцы на руке загибать.
Первый бог был участковый — тот самый дядя Коля, который не давал нам свернуть на тропинку скользкую. Говорит, нужно меня отправить служить срочную. И чем дальше, тем лучше. Если в армию не пойду, то сяду надолго. Дальше Афгана тогда ничего не было.
Переживал за меня, не знал, что туда попаду. Письма писал. А я думал, правильно он всё сделал. Лучше героем погибнуть, чем по зонам шляться..
Второй бог из Риги был. Замкомвзвода, старший сержант Жалис. Бог порядка. Следил, чтобы всё правильно было, а главное, честно. Ещё самым необходимым молитвам учил молиться.
Мы как взлетели на » вертушке», как увидели внизу танки сожженые, с башнями расколотыми, так все сразу и уверовали.
» Отныне, это ваш ангел- хранитель — говорит Жалис, и показывает нашего спасителя — автомат АК -47, » Калашников». «Кланяться ему будете и бить поклоны, что бы не подвел родимый в нужный момент. Будете служить ему верой и правдой, а он каждому воздаст по вере» На «Калаш» все тогда молились, и » духи» тоже.
Жалис в «цинке» в Ригу вернулся. Еле собрали. Собой от гранаты закрыл подопечных своих, овечек стриженных, которым пастырь был. Целых 12 душ.
Потом ещё были боги. Они все на войне рождаются. Кравченко, Ефремов, Шаповалов, Погоров, Мусин.
Обычные боги войны и разведки. На небесах давно, всем взводом, как и полагается богам. Их и просить не приходилось.
Сами знали, что от них ждут. Их заботами многие обратно вернулись в Союз. Гитару, вот, на память о себе оставили с полустертыми наклейками девушек ГДР-вских..
Мы молились на неё после, всякий раз, как на задание уходили. Вспоминали…
Люба ещё была. Санинструктор. Красивая до умопомрачения. Никто не понимал, зачем припёрлась в Афган. Все в любви ей признавались. Я тоже влюбился.
Один офицерик, из вновь прибывших, полез к ней и обозвал, когда отказали. А она ему врезала. Потом ему ноги оторвало. Нельзя так с богинями..
Вижу, врач мой заслушался, рот открыл. Я говорю ему, если даже бога нет, его обязательно должны были придумать.
Он спрашивает меня , почему. Не понимает. Я опять говорю, что боги тем отличаются от людей, что не для себя живут. Для других.
Он задумался, а потом засобирался быстро. И ещё » спасибо» сказал. Я напоследок ему говорю — Люба за того офицера замуж вышла. Он всё прощения просил.
Нормальный был не нужен, а как без ног остался, замуж пошла. Чего тут скажешь — богиня..
Прощаясь, благословил его, правда, левой рукой. Правая совсем не поднимается. Да, это и не важно.
«Ты, говорю, тоже можешь богом стать, как дядя Коля или Люба. Если на землю чаще смотреть будешь. Боги, они ведь, совсем рядом. Не на облаках сидят.. Меж нами ходят…»
В каждом городе есть такие люди, которых называют «городскими сумасшедшими». Они выделяются своим неординарным видом и не совсем понятными поступками. Вполне безобидные и мирные, но их стараются обходить стороной.
Почему? Да просто потому, что не похожее на всех остальных вызывает чувство неловкости. Странно, да, не похож кто-то другой, а неловко почему-то тебе.
Вот и у нас во дворе жила такая «сумасшедшая». Взрослые смотрели на неё снисходительно-жалостливо, но при встрече всегда вежливо здоровались: — Доброе утро, Апполинария Марковна!
— Доброе утро, дитя!- отвечала она и радостно улыбаясь. Она всегда улыбалась и всех называла «дитя». Даже тех, кто был с ней одного возраста.
— Все люди на земле являются детьми божьими,- говорила она. Нам, детям, казалось, что она была древней старухой. В детстве все кажутся старыми. И только дожив до определенного возраста понимаешь, что старость это не внешние изменения. Можно быть юным снаружи, но дряхлым стариком внутри, и наоборот.
Апполинария Марковна была ярким пятном в нашем дворе. Её одежда была странной и местами вызывающей. Длинные юбки обшитые кружевами, бусинами, пуговицами, вызывали у нас восхищение и интерес.
Её увешанные браслетами руки оповещали о её появлении задолго до того, как она показывалась в поле зрения. А на распущенных с проседью волосах всегда была шляпка или странного вида повязка.
И улыбка. Её неизменная улыбка, которая, иногда, злила взрослых, даже самый ненастный осенний день делала ярким.
Аполлинария Марковна в любое время года выходила во двор в шесть часов утра. Она поднимала лицо к небу и несколько минут стояла с закрытыми глазами.
— Что она делает?- спросила я как-то бабушку, проснувшись раньше обычного.
— Молится, наверно,- ответила бабушка переворачивая сырники. После своей «молитвы» Апполинария Марковна улыбалась, обводила двор глазами и принималась за работу.
Нет, она не была дворником, но это благодаря ей наш двор сиял чистотой. И не потому, что она за всеми убирала, а потому, что глядя на её странную фигурку сгибающуюся за окурком или фантиком, брошенными мимо проходящими, хотелось быть аккуратными.
Летом, после обхода двора на предмет мусора Апполинария Марковна занималась клумбами. Она обрывала сухие листья и вырывала сорняки, которые только и успевали, что показать свои головки. Затем она шла за лейкой и поливала каждый цветок что-то напевая себе под нос.
Через час из подъездов начинали выходить люди и она всем желала доброго утра и хорошего дня. И даже те, кто проснулся утром в плохом расположении духа, улыбался.
А после завтрака летом во двор выбегали мы и окружали Аполлинарию Марковну, сидящую на лавочке под раскидистой липой. Её тонкие пальцы ловко орудовали иголкой крестик за крестиком выкладывая на канве картину.
Мы слушали её тихий, успокаивающий голос. Она рассказывала непонятные для нас вещи. Про какого-то Алешеньку, который приходил к ней сегодня во сне. Смеялась и тут же её мысли уходили в совершенно другое русло.
— Мы все одинокие путники на этой земле. Даже, если у нас будет сотни друзей, мы всё равно свой путь проходим в одиночестве. Один на один в своём горе и в своём счастье,- говорила она улыбаясь.
Странно было слышать такие вещи нам, которым казалось, что одиночество, это выдумки взрослых. И только потом, когда детство осталось позади, мы поняли, как же она была права. У каждого свой путь, который человек проходит сам. И у каждого свой конец пути, до которого он тоже доходит в полном одиночестве.
Так и Апполинария Марковна дошла до своего конца в счастливом одиночестве, сидя всё под той же липой, осыпающейся желтыми листьями. Всё с той же неизменной улыбкой на застывшем лице застали её возвращающиеся с работы люди.
Хоронили её всем двором. Всем двором и оплакивали. Она прошла свой одинокий путь оставив неизгладимый след в сердцах тех, кто не замечал её при жизни.
Жизнь рушилась, и это было понятно уже давно. Поэтому когда Антон произнес последние, решающие слова, Алина даже как-то спокойно отнеслась к ним.
Не удивилась, не оскорбилась, не обиделась. И выть от тоски уже не хотелось. Перегорело все. Готова была внутренне. Только тишина в кухне повисла, тяжелая и удушающая, почти осязаемая, как кислотный туман.
И Антону было нелегко, Алина это прекрасно понимала. Так же как понимала и то, что бабскими истериками и скандалами ничего не исправить, только разрыв от этого окажется мучительным для них обоих. Уж если и суждено разойтись, то лучше это сделать тихо, мирно, интеллигентно…
А Антон сидел напротив, сцепив до белизны в пальцах тяжелые руки на столе. И смотрел на жену. Прямо. Честно. С болью в глазах, страдая от своей непорядочности.
Алина очень любила его руки. Тяжелые, «крестьянские», как он всегда шутил. Они умели быть одинаково сильными и добрыми. Но только не нежными, увы.
И это тоже было очевидно, за десять лет Алина в этом убедилась. С кем-то — может быть, но не с ней, законной женой. А она любила его, всегда. С первой встречи, и по сей день. Любила мучительно и горько, безнадежно и всепоглощающе.
Еще и потому, что любить больше было некого. За десять лет совместной жизни детей у них так и не появилось, чему виной была сама Алина, и она это знала. И знала, что именно отсутствие детей и стало сейчас главной причиной того, что Антон уходит.
Были бы дети, может, и остался, хоть и не любит, чего никогда не скрывал. Но ведь относился всегда хорошо, по-доброму, с теплом. А что любить не может, так в том другая виновата, разбившая ему сердце за пять лет до их с Антоном свадьбы.
Этого Антон тоже не скрыл, сказал честно, чтобы не фальшивить всю жизнь… Были две беременности, дважды Алина лежала на сохранении, и не кончилось ничего родами и ребенком. После второго раза мама Алины сказала: «Ну что делать? Вот такая она у нас слабенькая…»
Правильно сказала. Только Антону от этого не легче. Тем более что за последние годы наслушался много неприятных вещей о своем прежнем образе жизни. Дескать, у тебя уже была жена, и не родила тебе, и женщин много было, вот и растратил свою мужскую силу на случайных попутчиц.
Чушь конечно, и теща сама понимала, что не то что-то говорит от обиды и отчаяния. Да только Антону от понимания не легче все это было выслушивать. За что упрекать здорового сорокалетнего мужика? За то, что монахом до женитьбы в тридцать то лет не был? И его ли вина, что Алина до своих тридцати замуж не вышла и не родила?.. В общем, кругом шестнадцать.
И Алина понимала сейчас, что и влияние матери на их жизни сказалось. Мама, конечно, ей только добра желает, но благими намерениями…
А теперь еще как-то придется говорить, что муж после стольких лет совместной жизни уходит, и как-то объясняться. Даже думать об этом не хотелось…
Первой тишину нарушила Алина. Ей сейчас даже жалко было мужа, хотя по всем классическим канонам брошенной женой остается то именно она! Но уж такое бабье сердце…
— К ней уходишь? Антон, вяло пожав плечами, негромко ответил:
— К ней. Неужели думаешь, еще кого-то завел?
— Не думаю. Ты не бабник, и это плохо… И с прорывающейся тоской, закончила: — Лучше б ты в каждой командировке себе по подружке заводил, и возвращался ко мне, как ни в чем не бывало.
«Она»- это Алена. Молодая, длинноногая шатенка, так некстати появившаяся в их жизни. Самой странное, что и зовут то ее почти так же: Алёна. Вот только не похожа на Алину нисколько.
И ведь Алина знает о ней, уже полгода. Врать Антон совершенно не умеет. Поначалу молчал, мрачнел, мучился. Пока Алина в лоб не спросила, не завел ли он кого себе на стороне.
А когда услышала утвердительный ответ, что-то оборвалось внутри. Не потому, что муж подружку завел. Если б подружку, пережила бы. Ей даже странным казалось, что муж, по месяцу пропадая на севере, не заводил там, как многие, краткосрочных романов.
Все же мужик в суровых северных условиях, с тяжелой работой по двенадцать часов на буровой, да без женской ласки звереет. И никакие шикарные заработки не могут тому служить утешением.
Но когда Алина мужа «расколола», когда узнала очень многое о своей далекой сопернице, и даже фото ее увидела, поняла,- это все. Муж не просто увлекся,- влюбился по уши в молодую девчонку, аж на четырнадцать лет моложе себя.
И поняла, что это взаимно, что девчонка то хорошая, не современная фифа с двумя извилинами в голове, не маленькая прожорливая пиранья, которой от мужика только «бабки» да тряпки нужны.
А значит удержать мужа при себе, Алина практически не имеет шансов. Знала все эти полгода. Знала, и терпела. Теплилась еще надежда, что муж одумается. Только надежда с каждым его отъездом на вахту таяла, потому что по возвращении от него пахло не только сургутскими морозами, нефтью и олениной, но и чужой женщиной.
Запах этот совершенно неуловим никакими хитроумными приборами, потому что к запаху духов или домашних пирожков он никакого отношения не имеет. Но любая женщина запах соперницы определяет безошибочно.
— Антон, ты мою просьбу помнишь? Антон, поморщившись, тоскливо ответил:
— Конечно. Но я же тебе говорил, не могу! Ну, как это будет выглядеть? Мало того, что я тебя оставляю, так еще оставляю с только что усыновленным ребенком! Чтоб меня все совсем уж подлецом считали? Это мы с тобой уже давно знаем, что это произойдет. А другие? Родители твои, например?
— Но ты же меня одну оставишь, понимаешь? Ты ведь знаешь, что замуж я снова не выйду. Зачем мне кто-то после тебя? А так со мной хоть ребенок будет, душа живая. И ему будет со мной лучше, чем в приюте. Пусть даже без отца.
Ты же понимаешь, что разведенной мне, да с моей учительской зарплатой, никто усыновить не позволит. А так нас двое, ты инженер-нефтяник, с зарплатой под сто тысяч, мы оба, что называется, социально благополучные.
Ведь совсем необязательно тебе признаваться, что уходишь от меня. Усыновим, оформим документы, потом можно и развестись. Про алименты я тебе говорила: требовать не стану. Сможешь помогать – благодарна буду. Нет – сама вытяну.
Подумай. Хоть в этом меня не бросай. В общем-то, Алина Антона понимала, выглядеть это будет действительно некрасиво. Одно дело, когда бездетные расходятся, случай банальный, к сожалению.
Но уходить от жены, едва усыновив ребенка, это и правда нечто запредельное. Но оставаться одной тоже не хотелось. Да и разговор этот, про усыновление, периодически возникал у них в последние годы.
Только Антон как-то вяло к этому относился. Честно сказал, что не сможет чужого полюбить, как своего. Так стоит ли пытаться? Но теперь для Алины это было единственной возможностью пережить одиночество и продолжать жить. Для кого-то.
И разговор такой состоялся пару месяцев назад, когда Антон впервые серьезно сказал что, вероятно, уйдет. Только не хочет это делать второпях, откровенно бросая Алину. Все же хочет сначала обеспечить ее новой квартирой, до покупки которой оставались считанные месяцы. Ну, и счет в банке открыть на ее имя, куда будет отчислять часть зарплаты, по крайней мере, первые пару лет.
Якобы условие такое ему Алена поставила, чувствуя свою вину. Соврал, наверное, сам так решил. А девочка только согласилась, понимая очевидную правоту такого решения. Но что квартира и деньги одной? Одна Алина могла бы и в этой однокомнатной жить, ни к чему ей трехкомнатная. И денег ей своих вполне хватало, учитывая скромные запросы…
— Нет, Алина. Прости, я не могу.
— Антон, я понимаю. Усыновлять ты не хочешь. У вас, наверняка, свои дети пойдут, и молодая жена будет тебя пилить за алименты да еще не родному сыну. Но давай оформим патронатное воспитание или опекунство?
А со временем я, возможно, и одна сумею усыновить. Это же тебя ни к чему не обязывает. Просто подумай. Ведь время, надеюсь, у нас еще есть?..
И Антон сдался. То ли из чувства вины, то ли из искреннего желания хоть как-то облегчить Алине переходное состояние от замужней женщины к одинокой.
Через неделю вместе пошли в приют, куда Алина, оказывается, уже наведывалась. И присмотрела там хорошенького мальчика шести лет, серьезного, неулыбчивого, голубоглазого, с хорошим русским именем Ванюша.
Когда-то от мальчонки отказалась родная мать, прямо в роддоме. Молодая соплюха забеременела от своего, как нынче модно говорить, «парня». Только парень оказался совсем не мужчиной, и взваливать на себя семейные заботы не пожелал.
И шестнадцатилетняя мамаша с легким сердцем отказалась от новорожденного, не пожелав даже посмотреть на него. Ну, кукушка, она кукушка и есть…
На удивление быстро удалось оформить опекунство, и еще до отъезда Антона на вахту Ванюшка оказался в их пока еще однокомнатной квартире.
Привыкал медленно, с трудом, настороженно поглядывая на новоявленных родителей. Умишком детским понимал уже, как все шатко и непрочно в этом непонятном взрослом мире. Не то, чтобы сильно сторонился, но держался первое время обособленно.
А когда Алина сказала что папа, как сразу договорились называться, уезжает на какое-то время, мальчик вдруг спросил: — Он больше не вернется? Алину как по сердцу рвануло, столько безнадеги и убежденности было в ребячьем вопросе.
Посмотрела на Антона умоляюще, не зная, что ответить. А муж, присев перед малышом на корточки, серьезно, как взрослому, ответил: — Ну что ты? Обязательно вернусь. Мне надо еще немножко денежек заработать, чтобы у тебя была собственная комната, где ты будешь спать, играть, учить уроки. Ведь тебе же нужна собственная комната? Ты же с нами навсегда, верно?
И впервые за две недели на лице Ванюшки мелькнула улыбка. Робкая еще, осторожная, но озорная и полная надежды…
Прошло два месяца. Антон возвращался с вахты спокойный, уверенный, улыбчивый. Об уходе больше не заговаривал, и Алина была благодарна мужу за то, что всячески пытается сгладить ситуацию, позволяя Ванюшке освоиться. Хотя и ждала со страхом того дня, когда идиллия кончится.
И уже готовила объяснения для ребенка. Ну, что-то вроде: папа уехал, но он обязательно вернется, надо только ждать, и верить, что он есть, что он с нами. Этакий нехитрый психологический трюк, позволяющий ребенку пребывать в полной уверенности, что он растет в полноценной семье, только отец временно отсутствует.
И Ванюшка уже не дичился, стал смеяться, и охотно называть Алину мамой. Антон словно ожил, часто гулял с ним, таскал его в парки, кинотеатры и цирк. Накупил ему кучу всяких вещей, которые Алина прежде только со стороны наблюдала.
Появился в доме скейт, велосипед, роликовые коньки, какие-то гантельки и эспандеры. Антон даже вспомнил молодость, и обучал малыша боксу, которым успешно занимался в далекой юности.
И сам как-то повеселел, оживился, словно и не было тягостного разговора о разводе. И часто допоздна засиживался у Ванюшкиной постели, наизусть читая ему сказки, которых знал великое множество.
О том, как складываются отношения с далекой Аленой, Алина уже не спрашивала, боясь разрушить идиллию. Боялась именно потому, что понимала, что это всего лишь иллюзия. Не из тех мужчин Антон, чтобы менять принятые решения.
Поэтому когда ближе к осени он сказал, что получил хорошие премиальные за полгода, солидно накопилось по дивидендам акций компании и теперь можно покупать и квартиру, не рискуя влезать в кабальные условия кредитного договора, у Алины сердце оборвалось.
Подумала: все. Вот и конец сказке. А так все хорошо складывалось! Ваня к Антону привык, относился как к родному отцу, и теперь разрыв будет еще мучительнее. И сама уже привыкла к присутствию мальчика в доме, словно он и есть их родной ребенок.
И понимала, что для малыша исчезновение Антона будет ударом, и не может не сказаться на его отношении и к ней тоже. А Антон, заметив, как жена переменилась в лице, спокойно и серьезно сказал: — Не расстраивайся… мать. Ты же мама теперь? Все хорошо будет…
И ничего пояснять не стал и комментировать. Только молча обнял, и погладил по волосам. И Ванюшка, присутствовавший при разговоре, с каким то недетским понимание постреливающий глазенками на приемных родителей, молча обнял их за колени, и крепко прижался к обоим. Трогательно и доверчиво…
Первого сентября Ванюшку в школу повели вместе. Антон специально отпросился с вахты на три дня пораньше, чтобы успеть ко Дню знаний. Ванюшка бодро вышагивал впереди, во всем новом, одетый не хуже других, гордый от осознания того, что он теперь не приютский, а самый настоящий родительский ребенок.
На школьном дворе тут же смешался с толпой первоклашек, и, если бы не рост, отличить от других новоявленных школяров его было бы не просто
. Поразительно как за лето он вымахал, вытянулся вверх, и даже раздался в плечах. Не прошли даром занятия спортом, и он уже не смотрелся щуплым приютским заморышем, каким был каких нибудь пять месяцев назад.
И учительница, молоденькая Диана Андреевна, видевшая мальчика в последний раз на подготовительных занятиях, подойдя к Алине с Антоном, с нескрываемым удивлением восхитилась: — Надо же, как ваш мальчик подрос?! Чувствую, будет мне с ним хлопот! Экий медвежонок стал! Он мне других ребят не станет обижать? Особенно девочек? Он ведь у вас приютский?..
И осеклась, под тяжелым взглядом Антона. Тот, чтобы смягчить вспышку, как мог мягко ответил: — Диана Андреевна, он НАШ малыш. И он воспитанный мужчина, хоть и маленький пока.
И давайте сразу договоримся. Мне бы не хотелось, чтобы дети в классе знали, что он нам не родной. Понимаете меня? Девушка, порозовев от смущения, поспешно ответила: — Да, конечно. Прекрасно понимаю. Простите меня за бестактность. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы у мальчика не было проблем. Рада за вас… И за него тоже…
Ванюшка, стоя в толпе будущих одноклассников, словно почувствовав, что речь идет о нем, повернулся, и прямо таки спросил тревожным взглядом: «Что?!!».
И только заметив улыбки на лицах Алины с Антоном, широко улыбнулся, и замахал им букетом цветов…
Когда Диана Андреевна отошла, Антон закурил, и, неловко глядя в сторону, тихо спросил у жены: — Ты не узнавала, долго Ванюшку усыновлять? До моего отъезда успеем? Только не спрашивай меня ни о чем, ладно?..
