Анатолий Папанов и Андрей Миронов — творческий дуэт, без которого сложно представить советский кинематограф.
Открытием его зрители обязаны, пожалуй, Эльдару Рязанову. Хотя Андрей Миронов и Анатолий Папанов и работали в одном театре — Московском театре Сатиры у Валентина Плучека, именно на экране их впервые восприняли единым целым.
Помнится, Анатолий Папанов, добывший свою первую «Волгу» в уже очень зрелом возрасте, едва не вылетел из «Берегись автомобиля». Вдруг вокруг да около съемочной группы пошли разговоры, что артист нарушает актерский ансамбль, играет в более плакатной, гротесковой манере, чем другие. По этому поводу устраивали даже совещания, слегка напоминавшие судилища.
Но Рязанову хватило ума не отдать артиста и крикнуть во весь голос: «Свободу Анатолию Папанову!». Примерно так, как сам Папанов кричал в конце фильма: «Свободу Юрию Деточкину!»
Леониду Гайдаю судьба поистине бриллиантовой рукой преподнесла эту пару на блюдечке с голубой каемочкой, когда они входили в зенит своей популярности.
Миронова после «Бриллиантовой руки» страна стала носить на руках. На гастролях Театра Сатиры в Ленинграде толпы зрителей преграждали путь машине Андрея Миронова и скандировали: «Крокодил не ловится, не растет кокос! Миронов, мы тебя любим!».
Остров невезения оказался островом полного и абсолютного везения. Анатолий Папанов ходил теперь среди бела дня в берете, болоньевом плаще и темных очках, чтобы не приставали поклонники.
К тому времени актер уже не пил как раньше и ограничивал себя на многочисленных творческих и нетворческих встречах боржоми, а ещё боролся, причем безуспешно, с волчьей славой реплики «Ну, погоди!».
«12 стульев» Захарова многим не понравились, показались затянутыми и нарочитыми. У каждого свой вкус: кому-то по сердцу Гомиашвили, кому-то — Юрский.
У Миронова получился абсолютно неожиданный Бендер: без национальности, холодный, необаятельный, мало говорящий, зато беспрестанно танцующий и поющий, можно сказать, безжалостный Бендер-манекен, готовый на все ради воплощения своей мечты о Рио-де-Жанейро, мечты, ставшей самоцелью, заменившей ему нормальную жизнь.
Киса не столько смешной, сколько страшный, со своим таким богатым на оттенки «Да, уж!», с какими-то чересчур животными инстинктами, с не совсем реальным прошлым и совсем нереальным будущим.
То, что именно Анатолий Папанов убивает в этом фильме Андрея Миронова, оставляя его песню недопетой, а потом гибнет сам, не в силах справиться с разочарованием в одиночку, — некий перст судьбы. Больше вместе они не снимались. Кончилось кино…
Они сыграли все свои лучшие роли в театре — в паре, именно в паре: стали там Городничим и Хлестаковым в «Ревизоре», Фамусовым и Чацким в «Горе от ума», Сысоевым и Всеволодом в «У времени в плену», Шафером и Баяном в «Клопе», Гаевым и Лопахиным в «Вишневом саду».
И ушли почти одновременно. Папанов, только-только снявшись в «Холодном лете 53-го», умер в своей московской квартире, когда в жару мылся в ванне холодной водой — горячей в тот день не было. Сердце не выдержало. В Риге, где гастролировал тем летом Театр сатиры, его так и не дождались.
А на 9 день после ухода Папанова, Миронов, завещая нам «Человека с бульвара Капуцинов», ушел публично, не доиграв чуть-чуть своего Фигаро на этих же рижских гастролях, ушел, так сказать, при большом стечении народа. Более 30 лет назад. В августе 87-го. Миронову было 46 лет, а Папанову — 64 года… Мистика.
Для меня самое поразительное в судьбе поэта Афанасия Афанасьевича Фета заключается в том, что он способен был принять жизнь такой, какая она ему дана, хотя судьба была беспощадна к нему: 14 лет он прожил, твёрдо зная, что он сын богатого барина древней фамилии, будущий помещик. Потом страшный удар: духовная консистория по доносу лишает его фамилии, и дворянства, и наследства – он незаконный сын, «иностранец Фет»!
Пережив момент отчаяния, Афанасий решает служить и вернуть дворянство – «Табель о рангах» Петра І это позволяла. Дважды он подходил к желанному офицерскому чину, и дважды государь отодвигал ценз, дающий дворянство. Он служит дальше – уже штаб-ротмистр гвардии – армейский майор, но дворянство даёт чин полковника! Потерпим!
Новым ударом стала смерть девушки, в которую он был влюблён, но не решился заговорить о чувствах – однажды на маневрах он изорвал (или испачкал) мундир и долго искал деньги на новый – какая жена с его-то почти нищетой! Мария через год после их расставания страшно погибла – загорелось её кружевное газовое платье. Фет и это пережил, стиснув зубы и до конца жизни посвящая ей свои стихи.
А потом он опять круто изменил свою жизнь: в 37 лет он делает предложение Марии Боткиной, дочери известного (и богатого) чаеторговца. Брак по расчёту?
Да, Фет получит 35 тысяч рублей приданого, но сохранились его нежные любовные послания невесте, иногда он писал ей дважды в день. (Притворялся ради денег? А как скажет почти через сто лет Булгаков? «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»)
Фет после предложения передал ей письмо-признание: он не дворянин, незаконный сын, никто и зовут никак, состояния и усадьбы нет, но он обещает ей любовь и упорный труд! Мария завещала положить это письмо с ней в гроб.
На деньги жены Фет покупает имение и делает из него, как говорили орловские и курские помещики, конфетку. Начинающий помещик приобрёл 200 десятин (десятина чуть больше гектара) чернозёма, запущенный дом под соломенной крышей и больше ничего.
Побывавший у Фета Тургенев охарактеризовал покупку: «Блин и на нём шиш». Усадьба Степановка была скорее чуть облагороженным домом зажиточного крестьянина.
Л.Н. Толстой, познакомившись с молодым семейством, записал в дневнике: «Фет самолюбив и беден».
Да, Фет должен был считать каждую копейку, дрожать за сено, которое могло пропасть после ливня, тщательно следить за тем, как копали пруд (он собирался разводить карпов), огорчаться, когда вдруг начали болеть лошади – он организовал конский завод, а разиня-подрядчик испортил конюшню…
Фет благоустроил усадьбу, гордился отличным поваром, нанятым за большие деньги, жена занималась цветниками и садом, гости любили бывать в уютном семействе, а приглядевшиеся к новому помещику соседи избрали Фета мировым судьёй, и эту должность он исполнял 11 лет, мирил мужиков и помещиков, организовывал помощь голодающим…
Великие русские писатели с недоумением смотрели на тонкого лирика, который занимался овсом, сеном, урожаем, лошадьми и рожью, начал выпускать в промышленных масштабах яблочную пастилу из яблок, которые во всей округе пропадали, а у него шли в дело и приносили доход (его пастилу любили в семействе императора Александра ІІІ, и это тоже было плюсом – надо вернуть дворянство упорному и деловому помещику).
М.Е. Салтыков-Щедрин именовал Фета крепостником и человеконенавистником, считая, что Фет наживается на мужиках. И, кстати, сам Михаил Евграфович купил под Москвой имение, запустил, не справился, всё бросил и продал за гроши, но успешного хозяина Фета заклеймил позором!
Фет выгодно продал Степановку и купил настоящее дворянское гнездо – Воробьёвку в Курской губернии: барский дом на берегу реки, прекрасный парк, огромный лесной массив, чернозёмы вокруг.
И всё это угодье Фет объезжал в повозке, куда был запряжён ослик, названный им Некрасовым. Это не случайность: после того, как они рассорились с поэтом Николаем Некрасовым, он назвал осла в его честь.
Ссора произошла из-за того, что Некрасов написал хвалебную оду генералу Муравьёву, за что Фет назвал его "продажным рабом". Впрочем, тогда от Некрасова отвернулись вообще почти все друзья и знакомые. («Такой же страдалец земли русской, как и поэт», – съехидничал Фет).
И опять «культурное общество» было поражено тем, что Фет, выпустив новый сборник лирических стихов, продолжал быть предприимчивым, деловитым и успешным хозяином!
В Москву Фет ездил с женой – встретиться с друзьями, которых становилось всё меньше: демократическая критика упорно делала из поэта символ барства, эксплуатации бедного крепостного народа – кстати, у Фета никогда не было крепостных – и терроризировала пародиями и разгромными статьями.
Может быть, именно поэтому, разъезжая по Москве по своим «крепостническим» делам, Фет, проезжая мимо университета, останавливал экипаж и плевал в сторону «храма науки», откуда косяком шли нигилисты и будущие революционеры.
А поэт последние 10 лет жизни каждые два-три года выпускал новый сборник стихов, заботливо благоустраивал усадьбу, богател и нежно любил свою хлопотунью-жену.
Государь всё-таки вернул Фету дворянство и родовую фамилию, но стихи он по-прежнему подписывал: А. Фет.
Алекса́ндр Грин — русский писатель-прозаик и поэт, представитель неоромантизма, автор философско-психологических, с элементами символической фантастики, произведений. Начал печататься в 1906 году, всего опубликовал около четырёхсот произведений. Википедия Родился: 23 августа 1880 г., Слободской, Российская империя Умер: 8 июля 1932 г. (51 год), Старый Крым, СССР (художник Рудольф Яхнин)
Сегодня день памяти Александра Грина, он умер 8 июля 1932 года…
Константин Паустовский, «Сказочник»
«В Старом Крыму провел последние дни своей жизни и умер писатель Грин — Александр Степанович Гриневский.
Грин — человек с тяжелой, мучительной жизнью — создал в своих рассказах невероятный мир, полный заманчивых событий, прекрасных человеческих чувств и приморских праздников.
Грин был суровый сказочник и поэт морских лагун и портов. Его рассказы вызывают легкое головокружение, как запах раздавленных цветов и свежие, печальные ветры.
Грин провел почти всю жизнь в ночлежных домах, в грошовом и непосильном труде, в нищете и недоедании. Он был матросом, грузчиком, нищим, банщиком, золотоискателем, но прежде всего — неудачником.
Взгляд его остался наивен и чист, как у мечтательного мальчика. Он не замечал окружающего и жил на облачных, веселых берегах. только в последние годы перед смертью в словах и рассказах Грина появились первые намеки на приближение его к нашей действительности.
Романтика Грина была проста, весела, блестяща. Она возбуждала в людях желание разнообразной жизни, полной риска и «чувства высокого», жизни, свойственной исследователям, мореплавателям и путешественникам.
Она вызывала упрямую потребность увидеть и узнать весь земной шар, а это желание было благородным и прекрасным. Этим Грин оправдал все, что написал…
В Старом Крыму мы были в доме Грина. Он белел в густом саду, заросшем травой с пушистыми венчиками. В траве, еще свежей, несмотря на позднюю осень, валялись листья ореха. Слабо жужжали последние осы. Маленький дом был прибран и безмолвен.
За окном легкой тучей лежали далекие горы. Простая и суровая обстановка была скрашена только одной гравюрой, висевшей на белой стене,— портретом Эдгapa По.
Мы не разговаривали, несмотря на множество мыслей, и с величайшим волнением осматривали суровый приют человека, обладавшего даром могучего и чистого воображения.
Старый Крым точно сразу изменился после того, как мы увидели жилище Грина и узнали простую повесть его смерти.
Этот писатель — бесконечно одинокий и не услышанный в раскатах революционных лет — сильно тосковал перед смертью о людях. Он просил привести к нему хотя бы одного человека, читавшего его книги, чтобы увидеть его, поблагодарить и узнать наконец запоздалую радость общения людьми, ради которых он работал.
Но было поздно. Никто не успел приехать в сонный, далекий от железных дорог провинциальный город. Грин попросил, чтобы его кровать поставили перед окном, и все время смотрел в горы. Может быть, их цвет их синева на горизонте напоминали ему любимое и покинутое море.
Только две женщины, два человека пленительной простоты были с Грином в дни его смерти — жена и ее старуха мать. Перед уходом из Старого Крыма мы прошли на могилу Грина.
Камень, степные цветы и куст терновника с колючими иглами — это было все. Едва заметная тропинка вела к могиле. Я подумал, что через много лет, когда имя Грина будет произноситься с любовью, люди вспомнят об этой могиле, но им придется раздвигать миллионы густых веток и мять миллионы высоких цветов, чтобы найти ее серый и спокойный камень.
— Я уверен, — сказал Гарт, когда мы выходили за город на старую почтовую дорогу, — что наше время — самое благодарное из всех эпох в жизни человечества. Если раньше могли быть забытыми мыслители, писатели и поэты, то теперь этого не может быть и не будет.
Мы выжимаем ценности прошлого, как виноградный сок, и он превращается в крепкое вино. Этого сока в книгах Грина очень много.
Я согласился с ним. Мы вышли в горы. Солнце катилось к закату. Его чистый диск коснулся облетевших лесов. Ночь уже шла по ущельям. В сухих листьях шуршали, укладываясь спать, птицы и горные мыши.
Первая звезда задрожала и остановилась в небе, как золотая пчела, растерявшаяся от зрелища осенней земли, плывущей под ней глубоко и тихо.
Я оглянулся и увидел в просвете ущелья тот холм, где была могила Грина. Звезда блистала прямо над ним.»
Константин Паустовский, «Сказочник»
Напротив нашей дачи долгое время пустовали два участка. Потом на одном из них, который левее, появились хозяева. Точнее сказать, хозяйки: одна — пожилая, другая — средних лет, примерно одного со мной возраста. Они обнесли участок решеткой и построили маленькое, прямо игрушечное, жилище. Самое необычное: покрасили его в ярко-желтый цвет. Это было непривычно, но красиво. Нам понравился этот цыплячий, как мы его назвали, домик, а с хозяйками я быстро подружилась. Старшую звали Ольгой Ильиничной Белоусовой, ее дочь, как и меня, — Татьяной. Ежедневно по три-четыре часа проводили вместе на расположенном неподалеку Пироговском водохранилище.
Лето выдалось жарким, и на берега нашей Пироговки устремилось, кажется, пол-Москвы, отчего она стала напоминать Южный берег Крыма. Особенно донимали водные мотоциклы, хозяева которых норовили промчаться как можно ближе к берегу, чтобы похвастаться сноровкой. Вдали царственно скользили под парусами белоснежные спортивные яхты.
— Надо же, как красиво, — невольно вырвалось у меня. — Прямо как у Грина… Не хватает только алых парусов. — А знаете, Танечка, — неожиданно отозвалась Ольга Ильинична, опершись на локоть и глядя на яхты, — я ведь когда-то была знакома с настоящей Ассоль. Женой Александра Грина, которой он посвятил «Алые паруса». — И где же вы с ней познакомились, в Крыму? — Да нет, на Севере. В сталинских лагерях.
О жене Грина Нине Николаевне Грин вообще написано не так уж много, а о ее пребывании в лагерях известно и того меньше. И мне подумалось, что рассказ моей соседки по даче может быть интересен всем любителям творчества замечательного писателя-романтика.
СОЛНЦЕ ВСХОДИТ, НО НЕ ЗАХОДИТ
История того, как оказалась в лагерях двадцатилетняя москвичка Оленька, одновременно и трагична, и банальна по тем страшным временам. Родилась и выросла она в Москве, в интеллигентной семье. Когда немцы подошли к столице, ее семья эвакуировалась на Кубань, к родственникам. Там Ольга Возовик (ее девичья фамилия) продолжила занятия в местном пединституте. Была отличницей, смешливой и острой на язычок. Он-то ее и подвел.
Однажды на семинаре разбирали стихотворение казахского поэта Джамбула, посвященное Сталину. Великий вождь всех времен и народов, естественно, сравнивался с солнцем — любая другая метафора была бы для него мелковата. А смешливая Оленька возьми и шепни подружке: «Солнце всходит и заходит…» Этого было достаточно, чтобы оказаться в краях, где солнце не заходило по полгода, а потом столько же стояла полярная ночь.
Дальше было длившееся несколько месяцев следствие и пересыльная тюрьма, где всех заключенных — и мужчин, и женщин — раздели догола и выстроили в одну шеренгу перед «покупателями», приехавшими из лагерей за новой порцией бесплатной рабсилы. «Покупатели» ходили вдоль рядов заключенных, ощупывая их и отбирая живой товар покрепче — для работы на лесоповале и рудниках требовались физически выносливые люди. Это очень было похоже на невольничий рынок, о которых Оля читала в детских книжках. Тогда она не могла себе даже представить, что нечто похожее может происходить в их любимой Советской стране…
Больше всего Оля боялась, что никто из «покупателей» не захочет забрать ее из тюрьмы — от пребывания в одиночке она очень ослабела и едва держалась на ногах. Видимо, один из приезжих прочитал немую мольбу в глазах донельзя исхудавшей, дрожащей от холода голой девочки-подростка, и сердце его дрогнуло. В общем «столыпинском» вагоне, предназначенном для перевозки скота, ее вместе с другими отобранными заключенными отправили по этапу на Север, в лагерь под Воркуту.
В эшелоне она впервые близко столкнулась с уголовниками, представлявшими собой наглую, жестокую, безжалостную силу, отнимавшую жалкие крохи хлеба у других заключенных, в том числе и у нее самой. За время следования Оленька так обессилела, что по прибытии на место уже не могла самостоятельно выйти из вагона.
Но была в лагерях и другая сила — политические. Цвет интеллигенции, опальные академики, профессора, врачи и педагоги, которые объединились против уголовщины и старались во всем поддерживать друг друга: поскольку от них во многом зависело жизнеобеспечение лагерей, администрация вынуждена была с ними считаться. Именно они устроили так, что Олю Возовик сначала поместили в больницу и помогли ей встать на ноги, а потом смогли устроить здесь же на работу дежурной нянечкой.
В этой же больнице работала заключенная Нина Николаевна Грин.
СНИМОК У ИЗГОЛОВЬЯ
Путь в лагеря жены Грина был гораздо более сложным и запутанным. После смерти писателя в 1932 году она осталась жить с больной матерью в Старом Крыму. Здесь же их застала оккупация. Первое время жили, продавая старые вещи. Когда продавать стало нечего, пришлось искать работу. А какую работу можно было найти слабой интеллигентной женщине в оккупированном Крыму? Нина Николаевна считала, что ей еще повезло — подвернулось место корректора в типографии открытой при немцах газетенки. Знать бы, чем обернется это «везение» в будущем…
Никаких заметок, прославляющих «новый порядок», она, естественно, не писала и писать не могла. При любом режиме корректор — самая скромная должность, от которой мало что зависит. Но именно сотрудничество с немцами было поставлено ей в вину после войны. Плюс еще пребывание на невольничьих работах в Германии, куда Нину Николаевну вместе с другими местными жителями насильно увезли в 1944 году.
Там она находилась в лагере под Бреслау. Воспользовавшись бомбежкой союзников, в 1945-м бежала, с трудом добралась обратно в свой любимый Крым. А вскоре снова угодила в лагерь — теперь уже сталинский. Не помогло даже свидетельство очевидцев о том, что в годы войны жена Грина лично спасла жизнь тринадцати человек, взятых в заложники после убийства немецкого офицера: Нина Николаевна бросилась в управу и каким-то чудом упросила городского голову выпустить их на свободу…
В ту пору, когда Нина Николаевна познакомилась с юной Оленькой Возовик, ей было около пятидесяти лет. Оле — чуть больше двадцати. Тем не менее они быстро сошлись и подружились.
Что привлекло жену Грина в этой наивной, худенькой, мечтательной девочке? Быть может, ее схожесть с той Ассоль, которой она сама была в молодости и мечты которой безжалостно раздавило время? — Я для нее была как дочка, — вспоминает Ольга Ильинична. — Помню, сижу ночью на дежурстве, глаза слипаются, и вдруг она приходит: «Иди поспи, я за тебя посижу». А однажды Нина Николаевна сшила мне юбочку из брюк, которые выменяла у кого-то на пайку хлеба. Она была большая мастерица и постоянно что-то шила…
— А черты Ассоль она в себе сохранила? — Знаете, в ней были какие-то врожденные изящество и грациозность. Вот она ляжет спать на лагерные нары, но ляжет так, что будешь любоваться. В ней все было красиво. Даже омерзительную лагерную баланду она умела есть так, словно это было изысканное кушанье. Глядя на нее, я думала, что можно оставаться Ассолью и в самых трудных обстоятельствах. Но для этого надо очень крепко любить и верить.
Даже после смерти Грина Нина Николаевна продолжала безумно любить своего мужа. В изголовье лагерных нар она поставила его фотографию, чудом уцелевшую после бесчисленных обысков, и каждый день старалась положить рядом с ней то зеленый листок, то травинку, то красивый кусочек ткани — цветы в лагерях не росли…
Рядом с Ниной Николаевной Оля научилась верить в чудо, которое обязательно должно произойти. И это чудо случилось: в 1954-м ворота лагеря перед ними распахнулись. А затем произошло еще одно, самое невероятное: у ворот легкую как пушинку, едва стоявшую на ногах от слабости Олю подхватил на руки человек, который любил и ждал ее все эти годы и который вскоре стал ее мужем…
ПОДАРОК АССОЛЬ
После смерти Сталина многих амнистировали. Наших героинь — тоже. Они продолжали встречаться уже в Москве. Однажды жена Грина пригласила Ольгу Ильиничну в филиал Большого театра на балет «Алые паруса», в котором танцевала Лепешинская. Нина Николаевна была уже седой, но по-прежнему красивой женщиной. Вдруг на весь зал объявили: «Здесь присутствует сама Ассоль». Свет софитов буквально залил ложу, в которой они сидели. Зрители встали и зааплодировали. Нине Николаевне бросали в ложу огромные букеты. Ассоль-сказка, Ассоль-быль по-прежнему была нужна людям…
К сожалению, этого нельзя сказать о тогдашних властях Старого Крыма, которые упорно не хотели возвращать домик Грина его законной хозяйке. После ареста Нины Николаевны он перешел к председателю местного исполкома и использовался как сарай. Несколько лет понадобилось Нине Николаевне, чтобы восстановить справедливость и создать в этом доме маленький Музей Грина.
По словам Ольги Ильиничны, в последние годы своей жизни Нина Николаевна очень беспокоилась за его будущее и хотела завещать домик своей лагерной подруге. Но Ольга Ильинична отказалась, полагая, что недостойна такого царского подарка. И только к старости приобрела себе вместе с семьей дочери цыплячий домик-дачу. Конечно, его не овевают морские ветры, и даже из окон его мансарды никогда нельзя будет увидеть алые паруса. И все же мне кажется, что здесь незримо обитает сама Ассоль.
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
Давняя клевета, увы, не отпустила жену Грина и после ее смерти. Когда Нина Николаевна скончалась, власти Старого Крыма не разрешили похоронить ее в могиле, где покоился Александр Степанович Грин со своей матерью. Место для «неудобной» покойницы подобрали где-то на окраине кладбища.
Согласно легенде, которая до сих пор бытует среди любителей творчества Грина, друзья Нины Николаевны не примирились с такой несправедливостью — глухой осенней ночью они выкопали ее гроб и перенесли в могилу мужа. Один из участников этой тайной операции оставил записи о случившемся в своем дневнике, который, увы, попал в руки следователей из спецорганов.
Могилу Грина вскрыли и ничего не обнаружили, потому что безымянные доброхоты догадались спрятать останки Нины Николаевны не рядом, а под гробом мужа. Так в общей могиле они и покоятся до сих пор.
Уставший молодой ангел, сидел на подоконнике квартиры, грустно взирая на молодую женщину, лежащую на диване.
— Отстаёшь от плана! — произнёс над ухом голос. Старый, опытный ангел приземлился рядом и чуть толкнул крылом молодого.
— Да я уже не знаю что с ней делать — чуть не плача сказал молодой.
— Так, Иванова Валерия Владимировна, 36 лет. Большой литературный и художественный потенциал. Не раскрыт. Потенциал на счастливый брак и сыновей-погодок. Не раскрыт, — прочитал старый карточку, появившуюся из ниоткуда.
— Не хочет, ничего не хочет. Ей сказки писать для детей и картинки к ним рисовать, а она….
Передовой юрист в крупной фирме. Работу ненавидит, но ходит на неё с упорством горного барана. Денег лишиться боится, которые всё равно тратит только на деловые костюмы (надо соответствовать), которые она, кстати, тоже терпеть не может. Купила квартиру в центре города, в которую приходит только отсыпаться.
А ведь если бы она всё бросила и начала делать то, что хочет, то те же деньги начала бы получать через год. Бросила бы город, который не любит, и уехала бы к морю, завела бы пушистого толстого кота, которого всегда хотела…
Сейчас даже кота не может завести, потому что дома почти не бывает.
— А с отношениями как? — поинтересовался опытный.
— Точно так же. Тот, кто ей предназначен, ждёт её там, у моря. Уже 5 лет ждёт. Даже котёнка бездомного пять лет назад подобрал и выходил.
— А как же! После снов встаёт злая, огрызается на всех. Рекламу на курсы рисования и развитие писательского таланта подсовывал, конкурсы творческие…
Всё удаляет, не читая. Даже встречу с наречённым почти устроил — он в этот город приезжал. У него тут друг армейский оказался. Она мимо прошла. Разговор был важный с клиентом по телефону, — молодой совсем повесил голову.
— Попробуем применить более серьёзные методы, — задумчиво сказал старый.
Утро было хмурым, как и настроение Леры, которую разбудил телефонный звонок шефа: — Через полчаса у тебя самолёт. Проблемы в южном филиале. Разрулишь — получишь премию, нет — выговор.
А ещё через несколько часов женщина стояла в южном городе на набережной и смотрела на море. Вдоволь надышавшись морским воздухом, она развернулась на каблуках и собралась идти в филиал фирмы, как вдруг, проезжающий мимо велосипедист слишком поздно её заметил.
Лера ощутила толчок и полетела с лестницы прямо в воду, и если бы не мужчина, пришедший ей на помощь, то всё могло бы закончиться печально.
Мужчина показался ей смутно знакомым, он поймал такси и отвёз её в больницу. У неё оказалось лёгкое сотрясение мозга и перелом ноги.
Вечером позвонил босс и потребовал объяснений, почему Лера так и не появилась в филиале. Страдающая сильной головной болью женщина, неожиданно выдала шефу всё, что накопилось у неё за прошедшие годы… и тут же стала безработной.
На ветке дерева за больничным окном сидели два ангела.
— И всё же перелом и сотрясение, это как то слишком круто… — сомневался молодой.
— Не-а, с переломом никуда не сбежит, а сотрясение не даст много думать. А суженый её уже всё понял. Думаешь он просто так каждый день к ней с мандаринами приходит? — улыбаясь, сказал старый ангел.
— А творчество? — спросил молодой.
— Завтра её соседка выписывается и забудет в тумбочке альбом и карандаши, а там всё и сложится — довольно потёр руки опытный.
