Люди образуют пары. Притягиваются друг к другу. Особенно это заметно на отдыхе.
По берегу бегал мускулистый старик. Энергично бегал, седой, бодрый, высоко поднимая колени. Остановится, сделает упражнения, и опять бежит.
Сейчас с ним бегает такая же женщина в возрасте, тоже мускулистая и бодрая. Даже колени так же поднимает. Они вместе останавливаются и пожилой спортсмен учит ее делать упражнения. Хотя они на разных языках говорят; ну и что? Им хорошо вместе бежать!
Или на берегу сидел тоже старенький местный житель. С удочкой. В ведерке — две крошечных рыбки-малявки, зато сколько дел! Нацепить наживку, забросить удочку, потом ещё раз забросить, заботливо проверить поплавок… И глаза у него горят; ждёт добычу!
А сейчас с ним дама ловит рыбу. Высокая худощавая дама с большими белыми зубами. Она ужасно увлечена рыбалкой, тоже глаза у неё горят! И зубки сверкают! И ёжик на голове прямо ощетинился. Она командует местным рыбаком; отрывисто так, по-немецки. Хальт! Ахтунг! Айн, цвай, драй! Тащи скорее, не зевай! С раннего утра они вместе ловят рыбу.
И полный мужчина, который просто лежал на шезлонге у бассейна со сладким коктейлем в руке; просто лежал и ничего не делал! — теперь лежит рядом с такой же дамой.
Они, улыбаясь, пьют что-то сладенькое и пахлавой заедают. И молчат. Чего говорить-то, если все так хорошо и понятно? Силы надо беречь. Пахлаву кушать…
Даже крошечная старушка, сгорбленная, как гномик, та, что ходила с лыжными палками, идёт рядом с таким же древним старичком. Было две палки, сейчас четыре. Два гномика идут по берегу моря…
Для каждого найдётся пара. Для каждого. Ничего особенного делать не надо. Надо просто быть собой и заниматься своим делом.
Даже если просто есть пахлаву — кто-нибудь присоединится. Главное, с удовольствием чем-то заниматься. Искренне. Увлечённо, не слишком приставая к другим; просто жить с удовольствием. И подойдёт свой. Рыбак рыбака видит издалека…
Самый богатый сахарозаводчик Европы 1903 года, Фердинанд Блох-Бауэр, придумал как отомстить за измену своей жене и ее талантливому любовнику, да так, чтобы при этом сохранить свое лицо, имя и капитал.
Он предложил любовнику, художнику Густаву Климту, написать такой портрет его жены Адель, чтобы тот просуществовал несколько веков и был любим всеми.
Сначала Густав Климт обрадовался, работа над портретом давала бы ему возможность беспрепятственно встречаться с Адель и любоваться ею хоть целые сутки.
Потом он понял, в какую страшную ловушку поймал его Фердинанд. Сделать картину на века оказалась не так просто, тем более, что в контракте были оговорены обязательные условия: не менее 100 эскизов, для ее отделки используются золотые пластины, картина должна светиться. Конечно, если художнику надоест рисовать взаперти, он может отказаться от работы, но тогда ему придется выплатить штраф, который в десятки раз превышал сумму контракта.
Вполне возможно, модный тогда гений Густав Климт, даже и не читал этого контракта, как только узнал о его сумме. Таких дорогих картин ему еще никто не заказывал.
Заказав ему портрет, Фердинанд надеялся на то, что непостоянная натура художника сама себя накажет. И Адель так ему надоест, что он не сможет больше без отвращения на нее смотреть.
Он где-то вычитал, что древние индейцы, если хотели разлучить влюбленных, привязывали их друг к другу и держали вместе так долго, пока те не проникались такой же сильной ненавистью, какой недавно была любовь.
Обманутый муж ни слова не сказал жене и Климту о том, что знает об их связи. Но пытка ежедневным присутствием и созданием «великой» светящейся картины, действительно, постепенно убила их любовь.
Адель часто болела, курила свои бесконечные сигариллы, целые дни проводила в праздности. Бог не дал ей хорошего здоровья, долгое время у нее рождались мертвые дети.
А тут еще этот надоедливый Климт, который требует от нее долгого позирования. Адель это раздражало. Их отношения постепенно угасали.
Наконец, в 1907 году, через четыре года «Портрет Адели Блох-Бауэр I» был готов. Сначала он украсил гостиную в доме Блохов, а потом попал в ателье художника в Вене и в журнал «Немецкое искусство и декорация», а затем и на международную художественную выставку в Манхайме. Фердинанду было лестно, что о нем и его жене узнает весь мир. И это было действительно так.
Картина стала европейским чудом, ее называли «Золотая Адель» или «Австрийская Мона Лиза». Австрийцы гордились шедевром и считали его национальным достоянием. Но после смерти Адели, Климта и Фердинанда, судьба картины оказалась в руках наследников Блох-Бауэр, которые уехали в Америку.
И знаменитая картина с другими полотнами Густава Климта, которые уже считались достоянием австрийского художественного музея, были переданы Марии Альтман, дочери брата Фердинанда.
Через сто лет после создания картина была перевезена в Лос-Анджелес, так как сумму, которую загадала владелица для выкупа полотен Климта, музей даже с помощью австрийцев, откликнувшихся на призыв собрать средства, предоставить не смог. Это было 300 миллионов долларов.
И «Золотая Адель», которая уже стала легендой художественного мира, которую многократно копировали, переиначивали и даже воспевали в стихах, уехала в Америку. Провожать из Австрии в Лос-Анджелес картину, которая была символом Австрии на протяжении ста лет, вышла, кажется вся Австрия. Люди плакали.
А в Америке «Золотую Адель» выкупил у хозяйки богач Рональд Лаудер за рекордную для произведений искусства цену – 135 миллионов долларов. Теперь картина выставлена в «Музее австрийского и немецкого искусства», основанного этим владельцем парфюмерного концерна «Эстри Лаудэр» и любителем живописи.
И ее может увидеть каждый желающий, чтобы понять, как золото и страсть к деньгами могут погубить даже самое сияющее чувство.
На картине хрупкая бледная девушка с изогнутыми тонкими руками словно заточена в золотой саркофаг, и глаза ее грустны, будто просят зрителя, чтобы он вытащил ее из этой золотой клетки.
Я дарю тебе к светлому празднику множество Всяких странных вещей: звон нежданных звонков, Запах блюд, не сготовленных вовсе, и мужество Ни о чем не жалеть… И охапки цветов, Непроросших еще, ароматных и бархатных, Удивленье, надежду на добрую весть, Вид из окон, еще до сих пор не распахнутых, На дорогу, которая, может быть, есть.
… Возможно, всё же стоило простить её и в этот раз. Но Гриша уже не мог. Видно, надорвался… Когда они с Натахой только собирались пожениться, то мать плакала и сына уговаривала: — У них же вся родня непутёвая, сынок! Мать её по всем свадьбам в округе таскалась, чтобы только на дурнину напиться и песни поорать. Потом, как побитая собака, шла ко двору.
А там её уже муж, отец покойный Наташкин, поджидал. Бил её смертным боем дня три. Она аж чёрная вся становилась. Отлежится в сарае и дом убирать начинает. Скребёт, моет. Даже потолки сметёт и нужник выскоблит. А потом пироги печь берётся. Пироги, правду сказать надо, у неё знатные выходили, хоть и делала всё, словно бы балуясь, так, между делом будто. А получалось всё у неё, как в ресторане высшего разряда.
Гришка улыбался и перебивал: — Ой, мам! А откуда ты знаешь, как в ресторане-то? Бывала, что ли?
— Так отец, когда на курорт ездил, рассказывал.
— На какой там курорт, мама! В Секисовку – тридцать вёрст от нас! Построили на берегу озера дом отдыха и водой из родников народ поят, говорят – «целебная». А мы с ребятами в тот «ресторан» заезжали, когда в прошлом году в область зерно возили. Столовка обыкновенная: борщ, котлеты с горохом и пирожки с картошкой. А пирожки такие, что если на ногу уронишь, то инвалидом сделаешься.
— Вот я про то и говорю, что Томка, Наташкина мать, лучше стряпалась! – не унималась мать. Потом, смекнув, что это ведь она непутёвую сейчас хвалит, а надо бы наоборот, вытирала кончиками платка уголки губ и продолжала: — А так-то – никудышная была…
— Как это – «никудышная»? Мне Наталья сама материны фотографии показывала. Она там – просто красавица! Губы, глаза, волос на голове целая корона будет!.. Мать подтыкала под платок жиденькие свои волосики, выбившиеся на лоб, и не унималась: — Да что толку в её красоте-то было!
Всю жись для Фёдора, супруга её благоверного, сплошная неприятность. Он ведь через ту красоту и работать в колхозе ей запретил, чтобы мужики чужие не пялились. Сначала всё дрался со всеми: что ни парень молодой в селе, то Федькин враг наиглавнейший.
А потом дома посадил, чтобы за хозяйством да за детьми следила и без его ведома за ворота – ни-ни. Он ведь через неё, через супругу свою ненаглядную, с лучшим другом своим, с Сенькой Лапиным, раздружился, хоть в соседних дворах выросли, в школе десять лет за одной партой просидели и в армию вместе пошли. Вместе и вернулись. Вместе и за Томкой ухаживали.
Но она Фёдора выбрала. А он-то, после свадьбы, к Семёну, который дружкой у него на свадьбе был, подошёл, и сказал ему: «Ты, Сеня, друг мне, конечно. Но больше на двор ко мне не ходи – не дразни судьбу». С тех пор даже не здоровались, когда на улице один мимо другого проходили.
Гришка смотрит куда-то поверх материной головы и словно бы самому себе говорит: — Вот и я за Наташку так же… Ничего не пожалею, никого не пощажу…
— Дурррак ты у меня, сынок! – в сердцах кидала мать и, махнув рукою в его сторону, снова по хозяйству суетиться начинала. Чё тут теперь?!. Рассказывай – не рассказывай, а поженились Григорий с Натальей всё равно.
Поженились, значит, и началась у них жизнь семейная. Григорий шоферил в колхозе, а Наталья в сельпо, за два дома от их хаты, торговала. Гришка, без дела всякого, а так, чтобы проведать по два-три раза на дню в магазин наведывался. Да сразу-то не заходил, сначала в окошко глянет: с кем там жена его ненаглядная сейчас беседует и как покупателей обслуживает.
В эти моменты он их всех прямо ненавидел. Это за то, что они с нею, а не он сейчас разговаривают. И им, а не ему Наталья улыбается губами своими пунцовыми. Даже если покупателем был и старик Михеич, пришедший за чекушкой.
С работы Наталью свою он всегда забирал на машине и вёз её до дому аж метров, наверное, триста. За эту недлинную дорогу расспросить успевал, как ей сегодня работалось, и кто в магазин заходил. У дома её из машины высаживал. И, пока она шла через двор, в дом входила и начинала ужин готовить, пулей свистел в гараж, чтобы машину поставить и почти бегом вернуться домой, чтобы там не дай Бог чего не случилось за время его отсутствия.
Когда же в аварию попал, после которой ему обе ноги выше колена ампутировали, то, не долечившись, не дождавшись, пока раны окончательно заживут, из больницы районной сбежал. До дому на попутках добрался. Когда через порог перевалился в хате своей родной, то бинты, которыми культи были замотаны, были ярко-красными.
А Гришка сразу, с порога, сказал жене самое важное: — Уходить от меня даже не помышляй. Из-под земли вырою и зубами порву того, на кого ты меня променять вздумаешь!..
Наталья со стола в этот момент убирала. После таких мужниных слов присела бессильно на табуретку, уронила руки на колени и, не отводя глаз, глядя прямо в его огненные очи, ответила: — Куда же я от тебя денусь такого…
Он перебил, вскричал так, что вмиг в уголках губ пена белая взбилась: — Какого?!. Убогого?.. Инвалида?.. Наталья, спокойно так, помотала головою из стороны в сторону и ответила: — … верного такого. Кто ж меня ещё так любить-то будет?..
Гришка прислонился головою к притолоке и заплакал. А сам всё мотал головой и своё твердил: — Врёшь ты, врёшь… Не это сказать хотела… Подошла она к мужу, села рядом прямо на пол, уткнулась ему в плечо и вместе с ним плакать начала.
Но – обманула всё же Гришку Натаха. Ушла от него через год. С того дня, как он из больницы сбежал, чахнуть начала, прямо на глазах таяла, как свечка храмовая. А что, почему — про то ни один доктор толком сказать не смог. Всё на какую-то «депрессию» ссылались…
… И теперь вот сидел Гришка у её свежей могилы, плакал навзрыд. А простить всё равно не мог. Потому что сбежала-таки жена от него, оставила мужа вдвоём с его любовью на белом свете жить да маяться…
