Утренний прием пищи мы называем завтраком», но речь ведь идёт о сегодняшнем дне. Люди завтракают сегодня, именно в этот конкретный день, но почему не «сегодничают»? Очень странно!
Слово считается одним из самых древних в русском языке, и с самого начала оно обозначало именно утренний, первый приём пищи. По одной из версий название «завтрак» как раз логично: раньше многие готовили еду с вечера, чтобы с утра не тратить на это время. Поэтому «завтраком» стали называть то, что приготовлено сегодня на завтра.
Но есть и другая теория, которая имеет больше оснований с лингвистической точки зрения. По ней «завтрак» происходит не от названия следующего дня, а от слова «утро» и предлога «за». Раньше лексема действительно звучала иначе — про первый прием пищи говорили «заутрок», то, что следует после утра. Аналогичное слово существовало и в церковной лексике: «заутреня» — это самая первая служба, которая проходит ежедневно на рассвете.
Сейчас, конечно, завтрак у каждого человека начинается в разное время, и мало кто ест в 5 часов утра. Поэтому современное название не совсем оправдано, но оно очень прочно закрепилось в языке.
Мари́на Тимофе́евна Семёнова — советская российская артистка балета, балетный педагог. Герой Социалистического Труда. Народная артистка СССР. Лауреат Сталинской премии второй степени и Премии Президента Российской Федерации. Википедия Родилась: 12 июня 1908 г., Санкт-Петербург, Российская империя Умерла: 9 июня 2010 г. (101 год), Москва, Россия
– Николай, вы за 11 лет в классе Марины Семеновой, как-то сблизились? Вы когда-нибудь говорили с ней о ее жизни?
– Если задуматься, она была уже в очень почтенном возрасте, когда пригласила меня, 18-тилетнего мальчика, заниматься в свой класс и стала для меня всем. Жизнелюбивая, с огромный чувством юмора, она любила и покутить, и поиграть в карты, но с утра всегда была на уроке.
«Мы служим только Аполлону» — я запомнил эти слова Марины Тимофеевны на всю жизнь.
В классе она была очень строга со всеми, а ко мне еще строже. Била она очень больно, а если щипала, то это место болело и пульсировало очень долго. Но вне класса я мог поделиться с ней самым сокровенным. Да и она рассказывала мне многие вещи очень откровенно.
Я был в ранге внука, правнука, самого близкого друга, мальчика для битья и так далее. Мы обсуждали все. Я очень близко был допущен к Марине Тимофеевне.
Когда все поняли, что мы не просто педагог и ученик, что мы просто родные люди, – нас всегда селили рядом, так как я уже был премьером, потому что звезды всегда жили отдельно, либо в отдельном отеле, либо на отдельных этажах.
У нас всегда были очень большие номера, где была смежная дверь, потому что все-таки Марина Тимофеевна была дама очень взрослая, чтобы она постучала мне в стену, если не дай бог что. Ну, люди опасались, потому что мы-то ездили, представляете, в Австралию, в Японию, в Америку. А ей-то было все-таки 86–88–90–92–93. Конечно, опасались.
Мы, конечно, обсуждали с ней все. Она мне рассказывала очень много интимных и подробных вещей. И как-то она мне сказала гениальную фразу, вот я по ней и живу и относительно себя тоже: Коленька, я знаю, что мальчик ты умный и напишешь когда-нибудь книжку, романтизируй мой образ.
Вот я считаю, что многое надо романтизировать. Есть вещи, о которых не говорят и не показывают. Для этого есть личное пространство. Вот потому я очень уважаю ее мнение. И я знаю, что можно вспомнить, а чего не надо рассказывать.
Я знаю, что все, что было мне рассказано, это было сказано только для меня как пример, потому что знаете, когда я переживал первое разочарование в любви рядом с Мариной Тимофеевной. И для того, чтобы меня вывести из этого состояния, она начинала мне рассказывать что-то из своей жизни, такие же примеры. А это все, представьте себе, это 20-е годы, это мало того, это еще с исторической точки зрения очень интересно.
Марина Тимофеевна Семенова с учениками.
Она работала в Большом театре 74 года. Она выучила такое количество людей, ее ученики недаром называются Семеновский полк, потому что она еще преподавала в ГИТИСе, и она учила педагогов со всего Советского Союза.
Когда Марина Тимофеевна скончалась, имея все регалии и так далее, ни один человек, ни особенно Большой театр, палец о палец не ударили, чтобы Марину Тимофеевну упокоить достойно на Новодевичьем кладбище. Девять дней я сражался с нашей системой, я победил. Но ни один из ее учеников, а там были все народные артисты СССР, не пошевелили ресницей, чтобы заняться своим педагогом.
Знаете, когда мы стояли и провожали Марину Тимофеевну, вот пример просто привожу, что такое эти люди, и почему я их не то, что не люблю, я не хочу с ними здороваться. Они клялись, били себя в грудь, что мы будем приходить и так далее. Каждый раз, когда моя коллега (потому что мне противно этим заниматься) обзванивает и говорит, сдайте хотя бы что-то… Коля из своего кармана платит за то, чтобы цветы постоянно были высажены. Дайте хотя бы по тысяче рублей. Вы думаете, кто-то переводит? Постоянно, нет на карте, нет с собой карты, нет денег и прочее.
Вот она «благодарность». И Марина Тимофеевна, когда учила меня преподавать, почему я сказал о «романтизируй мой образ», это очень важно, она мне все время повторяла, Коленька, запомни, предадут, предадут, не верь ученикам, предадут. Но тогда я не верил ее словам.
Она прожила 37-й год, не дай бог никому. Она была женой врага народа. Ее супруга расстреляли. Все знают дом Берии на Садовом кольце. Представьте, до того, как туда въехал Берия, в этом доме жила Марина Семенова со своим супругом Львом Караханом.
– Огромный особняк, голубой за огромным забором. Там сейчас посольство какое-то, кажется?
– Да. Вы понимаете, на долю этой женщины выпало такое количество трагедий, такое количество ада. Она петербурженка, и она находилась в эвакуации в Тбилиси, а ее семья была в Ленинграде в блокаде. В блокаде умерла ее мама и т.д. Представляете, что человек прошел, какую жизнь…
– Из-за этого, из-за того, что она была женой расстрелянного врага народа, ее одно время не выпускали из страны, она была невыездной.
– Конечно. Это очень сильно ударило по ее жизни. Но слава богу, она не была репрессирована. Есть документ, у меня даже есть копия этого документа – требования, чтобы Марину Тимофеевну и певицу Максакову Марию Петровну, которая тоже была женой врага народа, чтобы их отослали в Новосибирск, усиливать Новосибирский театр тогда, когда он даже не был построен. И Молотов сверху карандашом написал: нельзя пускать все по течению. И Максакова, и Семенова остались в Москве. Спасибо ему большое.
– И при этом и Максакова, и Семенова считались – или это легенды, молва?..
– Вранье. Даже не задавайте этот вопрос. Это все вранье. Слава богу, все, кто общался с Иосифом Виссарионовичем, все известно, все запротоколировано.
– А Сталин в свое время даже не защитил их, как-то не принял никакого участия в их судьбе.
– Я не верю в это, потому что если бы Иосиф Виссарионович чего-то в этой стране не хотел, это бы не произошло. И конечно, и Мария Петровна, и Марина Тимофеевна не остались бы в Москве, если бы не было его, как сказать, одобрительного молчания. Другое дело, что они ему, конечно, не могли простить то, что сделали с их жизнью, с их мужьями, и я их понимаю абсолютно. То, что вообще рассказывала Марина Тимофеевна о том периоде, поверьте, это очень страшно.
– Почему Семенова не давала интервью никогда? Вы же ее уговаривали.
– Знаете, это гениальная ее фраза, она мне очень нравится. 95 ей должно было исполниться, и меня уговорила замечательная дама, с которой я был знаком по Нью-Йорку. Она была корреспондентом New York Times, дать интервью для этого издания.
В общем, я долго уговаривал Марину Тимофеевну. Говорю: Ну, Марина Тимофеевна, понимаете, 95 лет, вы видели Николая II и всех остальных, вы можете там рассказать. Она долго отказывалась, и вдруг она так села… Мы в буфете сидим Большого театра. Она говорит, Колька, ну зачем мне это надо? Я говорю, о вас вспомнят. Знаете, была пауза, и Марина Тимофеевна, опустив глаза, скромно так спросила, как фамилия дамы. Я говорю – так-то и так-то. Она говорит, обо мне писал Стефан Цвейг и Алексей Толстой, нужно мне это?
Марина Тимофеевна Семенова в Парижской опере
В 2003 году готовился фильм к 95-ти летию Марины Тимофеевны, часть фильма снимали в АРБ им.Вагановой — именно тогда мне предсказали в шутку, что я стану руководителем Академии. Ровно через 10 лет это случилось… Когда Марине Тимофеевне исполнилось 95 лет, она еще утром дала урок, вечером был юбилейный спектакль, после которого Марина Тимофеевна сказала: «Всё, я устала». По моей просьбе, она подписала тогда для меня свою юбилейную открытку: «Марина – Коле» — так она написала, передала мне эстафетную палочку, которую я очень стараюсь нести достойно. Больше в театр она не приходила…
Всегда буду коленопреклоненный перед этой великой женщиной! …………………………….. Николай Цискаридзе
Николай Алексеевич страдал весь май. Подходил к окнам, хлопал рукой по пустым подоконникам, вздыхал и садился обратно в кресло.
Но в первых числах июня не выдержал — сложил в старую сумку термос, бутерброды и отправился на вокзал.
Страдал Николай Алексеевич по даче. Осенью он был вынужден продать свои любимые шесть соток и помочь деньгами сыну. Антон ни о чём не просил, но Николай Алексеевич видел, как тяжело семье копить на своё жильё — цены растут быстрее, чем зарплата, Антон трудится один — Света во втором декретном. И видеть, как они вчетвером ютятся в крошечной комнате общежития, стало невыносимо. У внука даже самоката не было, потому что его негде хранить.
Николай Алексеевич продал дачу, которую безумно любил. Но рассудил так: после смерти жены там стало не так весело, как раньше. Один копал, один сажал, в одиночку собирал урожай, а деть его было некуда. Что-то забирал Антон, и сам он всю зиму питался своими овощами. Но яблоки, груши, вишня вот уже второй год пропадали. Танечка в былые времена сушила, закручивала, замораживала, в общем, были у неё свои ритуалы. Но Танечки нет и куда деть весь созревший урожай мужчина не знал. Ему скоро семьдесят, работать одному тяжело и скучно, а сыну бóльшая жилплощадь актуальна. Вот он и продал участок с небольшим домиком за вполне приличную сумму. Поставил Танечке новую ограду и хороший памятник, оставил деньги на свои похороны, а остальное отдал сыну. Вместе с деньгами от продажи комнатушки и накоплениями набралась половина суммы на трëшку на вторичке. Николай Алексеевич радовался, когда семья встречала Новый год в новой квартире.
Зиму прожил спокойно, а по весне заскучал. Больше половины прожитых лет каждую весну он проводил на даче, а когда вышли на пенсию, так и летом ездили чаще, чем только на выходные. А вот теперь он не знает куда деть себя.
Май держался, крепился. А сегодня не выдержал — поскидал вещи в сумку и поехал на дачу.
Рассудил так: приеду, прогуляюсь, может кто-то из соседей на участке, с ними пообщаюсь. Потом найду пенëк поудобнее, перекушу и вернусь последним рейсом в город.
Клавдия Сергеевна злилась на всё сразу. На то, что май был холодным и она застудила поясницу. Из-за этого всё пошло наперекосяк. Дачу она запустила, рассаду не высадила и вместо того, чтобы сейчас есть зелень со своей грядки приходится быстро-быстро эти самые грядки делать. А ведь дачные соседи всегда восторгались её ранним урожаем и блюдам из него.
Злилась на сына, который всё вывез, а один ящик помидор не уместился и ей приходится везти его на автобусе. А ждать Никиту до выходных уже невозможно — итак, целый май пропустила.
А ещё злилась на мужчину у окна. Он так осудительно смотрел на переросшую рассаду, и наверняка думал, что она ужасная хозяйка. Где это видано в середине июня помидоры высаживать? В июне они цветут вовсю, а у неё вон скрючились, будто кланяются и держатся кривенькими веточками друг за друга — тесно в ящике.
Ей так и хотелось сказать, что в её садово-огородной практике такая поздняя высадка помидор впервые. А семь лет назад она первую помидорку в конце июня сорвала! Самая первая в их садовом обществе, между прочим. Хорошо она этот год помнит, потому что именно тогда почил в Бозе Миша, её муж и такой же садовод-любитель, как она сама. А помидоры он страсть как любил, и Клавдия Сергеевна говорила, что не зря они в тот год пораньше созрели: хотели напоследок порадовать хозяина, потому как в июле его не стало.
А этот мужчина у окна всё стоит и смотрит осуждающе на её рассаду. Ей даже показалось, что он покачал головой.
— Эксперимент провожу, — не выдержала она. — Всё уже высадила, а этот решила в июне посадить. Хочу посмотреть догонят ли майские.
— М-м-м, вы тогда их чуть в наклонку посадите, переросшие так сажать надо. И макушкой на юг поверните.
— Да? Не знала. Думала, нижние листочки оборву, прикопаю и всё. А они кривыми потом не вырастут? Под тяжестью плодов не упадут? Это бычье сердце, мясистые.
— Нет, нормальными будут. Один год мы также сажали в июне: внук в мае родился, много дел было, вот и запоздали малость. Но урожай со всеми вместе собрали.
— Вон оно что! А я-то переживать начала, думала, целый ящик пропадёт почём зря.
— А перец высадили?
— Нет ещё, — вздохнула Клавдия Сергеевна, забыв, что ещё утром печалилась по этому поводу. Этот седобровый мужчина вселил в неё надежду, что без урожая она не останется.
— В июне иной раз сажать лучше, чем в мае. Земля хорошо прогреется. Вон май нынче какой зябкий, выше 15 градусов и не поднималось.
— Так хочется же побыстрее.
— Тише едешь — дальше будешь. Пословицу ещё никто не отменял.
— И то верно!
— Мне сын говорит: вы сперва стонете, что рассада не растёт, потом что сажать некуда, после жалуетесь, что у соседа уже созрело, а у вас нет. А уж в самом конце традиционная песня — некуда урожай деть. Сами себе мучения придумываете и страдаете, говорит.
— Да что эта молодёжь понимает-то? Здесь ведь не в урожае дело, а в процессе. Огород это ж как ещё одного ребёнка родить, вот он крошечный, сквозняка боится, а глядишь уже и без помощи человека растёт, знай только поливай вовремя. Так и детей мы своих всю жизнь, можно сказать, орошаем, то пирогами, то носками шерстяными. Всё печёмся о них, будто они рассада тонкостебельная.
— Верно вы подметили, — растянулся в улыбке Николай Алексеевич, поняв, что он не просто дачу продал, он не дал сыну погибнуть под ипотечным гнëтом. Можно сказать, рассаду плёнкой укрыл.
Так за разговорами и доехали до СНТ. Николай Алексеевич сумку свою на плечо закинул, осторожно у Клавдии Сергеевны тележку с ящиком забрал и спустил на землю.
— Какой у вас участок? — не спеша направился к воротам.
— М-27, у самого леса. А ваш?
— А здесь все мои, — хохотнул мужчина.
— Как это? — Клавдия Сергеевна сощурилась.
— А вот так, все мои и ни один мне не принадлежит. Осенью продал участок, Б-12 наш был. А земля всё равно тянет, вот я и приехал. Сейчас по аллеям пройдусь, чай попью да обратно вернусь.
— Так что же вы бродить-то неприкаянным будете? Айдате ко мне.
— Так хозяин заругается, поди.
— Нету хозяина, в июле семь лет будет, как к Богу ушёл.
— Вон оно что. Как моя Танечка, значит. Но всё равно неудобно как-то.
— Чего ж тут неудобного?! Лучше на участке посидите в теньке, чем по СНТ ходить.
— Так-то оно так… В общем, уговорили. Только чур сидеть я не буду, у меня руки чешутся посадить что-нибудь. Вон ваши помидоры и высажу.
— У меня ещё весь огород не засажен, — заговорщически ответила Клавдия Сергеевна. — Я весь май с поясницей пролежала, только лук и успела посадить.
— О, ну тогда мой долг помочь вам… — он вопросительно посмотрел на неё.
— Клавдия. А вы?
— Николай, Коля. Ну, значит, Клавдия, беру над вами шефство.
— А я тогда крапивный суп нам сварю. Любите?
— Очень! Года два не ел, как моя Танечка на небеса ушла, так больше и не едывал.
— Ну вот и отлично, крапива у меня вольготно растёт.
— А инструмент-то есть? А то я ведь с инструментом продал дачу.
— Найдём и инструмент, и работу. Всем хватит.
— Вот и чудно!
Мужчина и женщина, ещё утром жалующиеся на жизненные обстоятельства, шли по дороге и обсуждали с чего лучше начать посадку: с рассады или грядок. И где тот самый юг, на который надо пригнуть переросшие помидоры. И что куриный помёт сейчас лучше не вносить, а лучше мочевину… Клавдия Сергеевна радовалась, что с собой у неё новые трико и приличная футболка. А Николай Алексеевич похвалил себя за то, что не поленился с утра побриться.
Когда у человека всё есть, ему нужно совсем немного — близкого по духу человека.
