Счастливая
Людмила Колбасова
Февраль. Студёно, ветренно, сыро. Под ногами хлюпает рыхлый снег. Из мрачной массы прохожих в одеждах тёмного цвета редко кто поднимет голову. Спешат, ссутулившись и согнувшись, гонимые непогодой, люди домой с работы, предвкушая долгий пятничный вечер.

Сегодня была зарплата. Сергей заскочил в торговый центр – пиво, креветки, жене – тортик и шёлковый цветастый платок купил – весна скоро. Вышел из магазина и вздрогнул, отмахнувшись, от видения … с высоко поднятой головой, слегка улыбаясь, королевской походкой, в длинном красном пальто и широкополой шляпе, закрывшись от ветра глубоким прозрачным зонтиком, шла на высоких каблуках … Женька. Только она могла противостоять толпе, только она умела так нести себя. И улыбка её – счастливая, загадочная.
— Женька, — выдохнул.

— Женя! – крикнул в толпу, побежал следом, расталкивая прохожих. Показалась, что оглянулась и … словно растворилась.
— Не может быть, — мысли панические, лихорадочные, — показалось … нет, она … все в шапках, закутанные, а она в шляпе … улыбка её – уголками губ … Она же услышала … обернулась … неужели не узнала …
Остановился под аркой большого здания, домой идти расхотелось. Закурил и накрыли бурей чувств воспоминания …

Давно это было. Ещё в те времена, когда страна жила идеями социализма. И одной из них было право на распределение выпускников учебных заведений на обязательное трудоустройство.
Они были молоды, наивны и чисты. Сергей работал мастером на большом военном заводе. Женька пришла туда по распределению, закончив техникум.
В цех вошла уверенно, слегка улыбаясь. Глаза глубокие игристого цвета: от зелёного до тёмного, взгляд смешливый, немного ироничный. Мешковатый синий комбинезон не испортил стройной фигуры, а белая косыночка, под которой прятали волосы, только подчеркнула свежесть, молодость и здоровую красоту лица провинциальной девушки.

— Женя, — протянула ладошку, и поправила, — Евгения.
Засмеялась. Мастер взял её за руку и отпустить не смог. Глаза в глаза смотрели, казалось, вечность. Сердца забились, щёки запылали, взгляды замутились, губы пересохли – это любовь встала между ними и
и радовалась, наслаждаясь своим творением.
Женя, не отводя взволнованных глаз, первая убрала руку: «Работаем, мастер» и опять засмеялась …

Только она умела так смеяться: негромкими чарующими переливами мягкого грудного голоса, и глаза её при этом излучали такой жизнерадостный поток света, что даже самые злые рядом с ней становились добрыми, а самые угрюмые — весёлыми.

Любовь пришла, покорила и расцвела, но Женя не спешила. Характер имела сильный. Умная, самостоятельная, рассудительная, во всём безупречная. А ещё, всегда разная. На работе серьёзная, ответственная, принципиальная. Не побалуешь!
С Сергеем же ласковая, нежная, трепетная и очень заботливая. «Маленькая хозяюшка», — звал её.

Женя жила в общежитии, Сергей — со старшей сестрой, которая вырастила его после трагической гибели родителей, в самом центре города в большой трёхкомнатной квартире.
Сестре избранница брата не нравилась. Почему – объяснить не могла. Не нравилась и всё. Возможно ревновала. А может побаивалась сильной, во многом бескомпромиссной, неуступчивой Жени. Она упорно сватала его за Катю – Женину подругу.
— Обычная девчонка, простая, понятная. Наша – городская. Зачем тебе эта спесивая провинциалка? – напевала брату.

Сергей, слушая, не соглашался, но и решений никаких не принимал. Злился и на Женю: год встречаются, а дальше поцелуев не допускает.
Честная девушка надеялась на предложение замужества, Сергей ждал одобрения сестры, а сестра строила коварные планы с Катей. И в день своего сорокалетия, хорошо подпоив брата, подчёркнуто игнорируя Женю, от души привечала её подругу.
Гордая и вежливая, но никак не спесивая провинциалка, помогла убрать со стола, аккуратно вымыла посуду и молча, не прощаясь, ушла.

Сестра ликовала. Катя ночью юркнула под одеяло к Сергею, а Женя проплакала всю ночь. «Может не права я, что отталкиваю Серёжу? – думала, — мы же любим друг друга».
И вскоре оставила его на ночь и никак не могла понять, почему любимый прячет глаза. Любящее сердце не обманешь. Металась в догадках, покой потеряла. Себя винила, не зная в чём, но ничего не стала выяснять, просто тихо отошла в сторону.

Душа страдала, ноги подкашивалась, когда переступала порог завода, схемы расплывались перед глазами. Хотелось уволиться, чтобы не видеть жалостливых взглядов коллег, не слышать шёпоток за спиной. Реже теперь слышался её задорный смех, но не опустила голову, ни одному человеку не высказала свою боль.

Катя ждала ребёнка, сестра готовила свадьбу, Сергей просил у Жени прощения и объяснялся в любви, а она в ответ лишь горько усмехнулась, погладила его по щеке: «Ты сделал свой выбор, Серёжа, и я не могу поступить подло по отношению к подруге … даже такой».

Жили молодожёны плохо. Катя была ленива, вечно недовольна. Сестра горевала – надо же как брату не повезло. Сергей даже запил, когда жену увезли в роддом. Женя пришла к нему и помогла подготовиться к встрече жены с ребёнком. Уборку в квартире сделала, пелёнки ситцевые и байковые нарезала и обметала, подгузники из марли — те суеверно особо не готовились. Много дел переделала и сразу в общежитие вернулась.
Сестра тогда в больнице лежала. На нервной почве язва открылась.
Вечером, успокаивая нервы, костюмчик малышу связала. Красивым ажуром. Катя ведь не умеет.
Закончив институт, Женя перешла в другой отдел и Сергея видела редко. Пути их разошлись, но в сердце каждого остались раны.

Пришли годы разрухи. Завод закрылся. Женя вернулась домой. Мать переживает за дочь – скоро тридцать, а всё одна.
Нет, она не была одна — роем кружились мужчины вокруг. Не выбирала, ждала. Ждала того, кто замёрзшее сердце растопит, кому душу можно будет доверить.

— Перебирает, — судачили кумушки у подъезда. И, завидуя, провожали её недобрым взглядом.
А как тут не позавидуешь: красивая, видная. Всегда с лёгкой улыбочкой. Причёска, одежда – всё безупречно.
Только мало кто знал, что стригла она себя сама, сама же и обшивала, а улыбочка – уж родилась она такой жизнестойкой. Чем горше жизнь, тем ровнее спина, тем выше подбородок, темвыше подбородок, тем крепче улыбка на её лице.
Болела она – никто не знал. В тот город ездила, где работать начала – там клиника была хорошая. Ни маме, ни подругам – никому не рассказывала, но чувствовала, что здоровье уходит. Врачи посмотрели, руками развели: «Родить бы вам не мешало».

И вдруг любовь нагрянула. Высокий статный молодой майор встретился случайно. И тоже звать его Сергеем. Долго не ухаживал – быстро замуж позвал. На руках носил жену, баловал, лелеял. О детях мечтали. Старались, но … Опять поехала в больницу и опухоль нашли в груди уже с метастазами в лимфоузлы.

Резали жестоко: чуть ли не по кругу, до рёбер выскабливая. Химиотерапия. Искусственный климакс, чтобы рецидива не было. Выпавшие волосы, от гормонов рыхлая полнота, отёчность.
Не плакала, не стенала, не роптала – ответственно, дотошно лечилась. Будильник заводила, чтобы приём лекарств не пропустить. Ни конфетки, ни булочки. Зарядка, диета и … улыбка.
С ней заходила в палату на капельницу химиопрепаратов. Улыбаясь и выходила. Губы красила, кокетливо шарфик повязывала и после четыре дня с рвотой дома лежала. Так выворачивало, что челюсть однажды выпала из сустава.

— Серёжа, — говорила, не лукавя, — уходи. Ты моложе меня, тебе детей надо.
Он не уходил, но подгуливал. Сын на стороне родился, признал его, а остался с Женей. И она мальчонка приняла: муж его домой приводил, она подарки покупала ребёнку. И по-прежнему не жаловалась. Мало, кто понимал, но такой характер у неё был: волевой, независимый и предельно честный. А мужа поняла и жалела: не очень то ему с женой повезло.
Болезнь отступила. Женя похорошела, расцвела.

А годы всё быстрее и быстрее бегут. Работа, новая квартира. Живут неплохо. Сергей хорошим мужем оказался, но, кто знал Женю, рассуждали так: «От добра добро не ищут», «Такой жены днём с огнём не сыскать».
Но жизнь их не баловала и вновь жестоко ударила. Вернулась страшная болезнь, поразив ещё глубже. Оперировать не стали. Интенсивная химиотерапия.

* * *
С неё и возвращалась домой, когда услышала до боли знакомый голос. Обернулась. Тотчас узнала. Сердечко забилось, кровь к лицу прилила.
— А зачем? – подумала, — и решительно пошла вперёд. Там муж ждал в машине. Преданный, заботливый, любимый.
Встреча взволновала и нахлынули воспоминания, но ненадолго.
Успеть бы до тяжелейших побочных действий привести себя в порядок, накормить мужа и приготовить на завтра, ведь впереди опять четыре кошмарных дня.

Устало сбросила модные сапоги и тотчас вытерла их. Аккуратно повесила пальто в шкаф. Сняла шляпу, парик. Отклеила ресницы. Умылась.
Посмотрела в зеркало: ни волос, ни бровей, ни ресниц …
Без тонального крема вокруг глаз тёмно-синие круги.
Долго полоскала рот: дёсна болят и кровоточат – врач предупреждал, что возможно выпадение зубов …
Сняла грудной протез: шов безобразно грубый. «К этому нельзя привыкнуть», — подумала и вздрогнула. Так было каждый раз, когда видела его.

Долго мылась под душем, успокаиваясь, и в красивом халате да кокетливо повязанном платочке, улыбаясь, пошла готовить ужин, думая о том, что через неделю у неё день рождения.
— Сорок пять, сорок пять, баба ягодка опять, — пропела, — слышишь, Серёжа, как мне повезло, что день рождения выпал между капельницей и побочкой.

* * *
— Я сегодня Женю видел, — стараясь казаться равнодушным, как бы между прочим, рассказывал вечером Сергей Кате, — прошла мимо в красном пальто и шляпе. Представляешь?
Она резко повернулась. Волосы растрёпаны, тушь под глазами размазана. Несвежий мятый халат.
— Представляю! — ответила недовольно, — она же не за тебя замуж вышла.
Немного помолчала.
— У неё муж молодой – целый полковник. Живут только для себя – детей, как мы, не нарожали. Чего же не улыбаться. Я её тоже видела с ним. Вся такая из себя! – Катя завистливо покачала головой, — счастливая!

Инет

Колотый сахар
Северным летом я приехал в городок Вознесенье, на Онежском озере.
Пароход пришел в полночь.

Серебряная луна низко висела над озером. Она была ненужной здесь, на севере, потому что уже давно стояли белые ночи, полные бесцветного блеска. Длинные дни почти ничем не отличались от недолгих ночей: и день и ночь весь этот лесной низкорослый край терялся в сумерках.

Неверное лето всегда вызывает тревогу. Оно очень непрочно. Его небогатое тепло может внезапно иссякнуть. Поэтому на севере начинаешь ценить каждую едва ощутимую струю теплого воздуха, ценить скромное солнце, что превращает озера в зеркала, сияющие тихой водой. Солнце на севере не светит, а просвечивает как будто через толстое стекло. Кажется, что зима не ушла, а только спряталась в леса, на дно озер, и все еще дышит оттуда запахом снега.
В садах отцвели березы. Белобрысые босые мальчишки сидели на дощатой пристани и удили корюшку. Все вокруг казалось белым, кроме черных больших поплавков. Мальчишки не спускали с них прищуренных глаз и шепотом просипи друг у друга дать покурить.
Вместе с мальчишками удил рыбу вихрастый веснушчатый милиционер.
– А ну, давай не курить на пристани! Давай не безобразничать!! – покрикивал он изредка, и тотчас же несколько махорочных огоньков падали в белую воду, шипели и гасли.

Я пошел в город искать ночлег. За мной увязался толстый равнодушный человек, стриженный бобриком.
Он ехал на реку Ковжу по лесным делам. Он таскал с собой поседевший портфель со сводками и счетами. Говорил он косноязычно, как бесталанный хозяйственник: «лимитировать расходы на дорогу», «сделать засъемку», «организовать закуску», «перекрыть нормы по линии лесосплава»…
Небо выцветало от скуки от одного присутствия этого человека.
Мы шли по дощатым тротуарам, черемуха цвела в холодных ночных садах, за открытыми окнами горели неяркие лампы.
У калитки бревенчатого дома сидела на скамейке тихая светлоглазая девочка и баюкала тряпичную куклу. Я спросил ее, можно ли переночевать в их доме. Она молча кивнула и провела меня по скрипучей крутой лестнице в чистую горницу. Человек, стриженный бобриком, упрямо шел следом.
В горнице вязала за столом старуха в железных очках и сидел прислонившись к стене, худой пыльный старик с закрытыми глазами.
– Бабушка, – сказала девочка и показала на меня куклой, – вот заезжий просится ночевать.
Старуха встала и поклонилась мне в пояс.
– Ночуй, желанный, – сказала она нараспев.

– Ночуй, будь гостем дорогим. Только тесно у нас, не взыщи, – придется на полу постелить.
– На низком уровне, значит, жизнь у вас организована, гражданка, – придирчиво сказал человек, стриженный бобриком.
Тогда старик открыл глаза – они были у него почти белые, как у слепого, – и медленно ответил:
– Такого, как ты, ни сон, ни ум не обогатят. Терпи – притерпишься.
– Имей в виду, гражданин, – сказал человек, стриженный бобриком, – с кем разговариваешь! Должно в милиции не сидел!
Старик молчал.
– Ох, батюшка, – жалобно пропела старуха, – не обижайся на странника! Бездомный он, бродячий старик, чего с него спрашивать?
Человек, стриженный бобриком, оживился.! лаза его сделались сверлящими и свинцовыми. Он тяжело хлопнул портфелем по столу.
– Безусловно чуждый старик, – сказал он с торжеством.

– Надо соображать, кого в дом пускаете. Может, он беглец из концлагеря или подпольный монах? Сейчас мы выясним его личность. Как тебя звать? Откуда родом?
Старик усмехнулся. Девочка уронила куклу, и губы у нее задрожали.

– Родом я отовсюду, – ответил спокойно старик.

– Нигде нету для меня чужбины. А зовут меня Александр.
– Чем занимаешься?
– Сеятель я и собиратель, – так же спокойно ответил старик.

– В юности хлеб сеял и хлеб собирал, нынче сею доброе слово и собираю иные чудесные слова. Только неграмотен я, – вот и приходится все на слух принимать, на память сбою полагаться.
Человек, стриженный бобриком, озадаченно помолчал.
– Документы есть?
– Есть то есть, только не для тебя они писаны, милый человек. Документы у меня дорогие.
– Ну, – сказал человек, стриженный бобриком, – мы найдем того, для кого они писаны.
И он ушел, хлопнув дверью.
– Сырой человек, неспелый, – сказал, помолчав, старик.

– От таких бывает в жизни одна суета.
Старуха поставила самовар. Она певуче сокрушалась, что нету у нее в доме ни кусочка сахару: забыла купить. Самовар ей жалобно подпевал. Девочка постелила на стол чистую суровую скатерть. От скатерти пахло ржаным хлебом.
За открытым окном блистала звезда. Она была туманной, очень большой, и странным казалось ее одиночество на громадном зеленеющем небе.
Ночное чаепитие меня не удивило, – давно я заметил, что северным летом люди долго не спят. И сейчас за окном, у калитки соседнего дома, стояли две девушки и, обнявшись, смотрели на тусклое озеро. Как всегда бывает белой ночью, лица девушек казались бледными от волнения, печальными и красивыми.
– Ленинградские это комсомолки, – сказала старуха.

– Дочери капитанов. На лето всегда приезжают.
Старик сидел с закрытыми глазами и молчал, как будто прислушавался. Потом он открыл глаза и вздохнул.
– Ведет! – сказал он горестно. – Прости, бабушка, меня, дурака, за докуку.
Лестница скрипела. По ней тяжело подымались люди. Без стука вошел человек, стриженный бобриком. За ним шел вихрастый озабоченный милиционер – тот, что удил рыбу на пристани. Человек, стриженный бобриком, кивнул на старика.
– А ну, давай, дед, – сурово сказал милиционер, – давай выясняй свою личность! Налаживай документы!
– Личность моя простая, – ответил старик, – только рассказывать долго. Садись, слушай.
– Ты поскорей! – сказал милиционер.

– Сидеть мне некогда, надо тебя в отделение представить.
– В отделение, родимый, мы завсегда с тобой успеем, в отделении разговор короткий, не с кем душу отвести. Мне седьмой десяток пошел, помру я не нынче завтра на чужом дворе. Значит, должен ты меня вытерпеть.
– Ну, давай, – согласился милиционер.

– Только не путай!
– Зачем путать! Жизнь моя чистая, ее не запутаешь. Все мы, Федосьевы, были со стародавних времен ямщики да певуны. Дед мой Прохор был великий певец, по всему тракту от Пскова до Новгорода голос свой пропел, проплакал. Голос беречь надо, он не зря человеку даден, и дед мой берег, да не уберег – сорвался. Может, знаешь иль нет, жил у нас в Псковской губернии знаменитый земляк Александр Сергеевич, поэт Пушкин.
Милиционер усмехнулся:
– Еще бы не знать то!
– Из за него дед голос свой и сорвал. Встретились они на ярмарке, в Святогорском монастыре. Дед пел. Пушкин слушал. Потом пошли они в питейное заведение и просидели до ночи. Об чем гуторили, никому не известно, только дед вернулся веселый, как хмельной, хоть вина почти и не пил.

Говорил потом бабке: «От слов и от смеха его я захмелел, Настюшка, – такой красоты слова – лучше всякой моей песни». Была у деда одна песня, очень ее Пушкин уважал.
Старик молчал и вдруг запел звенящим томительным голосом:
Эх, по белым полям, по широким.
Наши слезы снежком замело!
Девушки подошли к окну и, обнявшись, слушали. Милиционер осторожно сел на скамью.
– Да, – вздохнул старик, – многие времена прошли, умер дед столетним стариком и песню ту велел петь своим сыновьям и внукам. Однако не про то я говорю.

Раз зимой будят деда ночью, стучат в оконце, велят запрягать по спешной казенной надобности. Вышел дед с крыльца, видит – полно жандармов, ходят, звенят тесаками. Ну, думает, опять везти каторжан. Однако нет никаких арестантов, а на санях черный гроб лежит, веревками увязан. Кого же это, думает, и в могилу, страдальца, в оковах везут, кого ж это царь и после смерти боится? Подошел к гробу, смахнул рукавицей снег с черной крышки и спрашивает жандарма: «Кого повезем?»

– «Пушкина, – говорит жандарм. – Убили его в Петербурге». Дед отступил на шаг, скинул шапку и поклонился гробу в пояс. «Ты, что ж, знаком ему, что ли?» – спрашивает жандарм. «Песни я ему пел». – «Ну, так теперь петь не будешь!»

Ночь была тяжкая, крепкая, дыхание в груди замерзало. Подвязал дед бубенцы, чтобы не гремели, сел на облучок, поехал. Тихо кругом, только полозья свистят да слышно, тесаки стучат и стучат о гроб глухим стуком. Накипело у деда на сердце, от слез заболели глаза, собрал он весь свой голос и запел:
Эх, по белым полям, по широким…
Жандарм его бьет ножнами в спину, а дед не слышит, поет. Вернулся домой, лег, молчит: голос на морозе застудил. С той поры до самой смерти говорил сипло, одним шепотом.
– От сердца, значит, пел, – пробормотал, сокрушаясь, милиционер.
– Все, родимый, надо от сердца делать, – сказал старик.

– А ты ко мне пристаешь, кто я да что. Песни я ною. Такое мое занятие. Хожу промеж людей и пою. Где какую новую песню услышу – запоминаю.

К примеру, слово ты сказал – это одно, а слово это самое ты пропел – выходит, сердешный мой, другое, – оно долго в сердце дрожит. Песенную силу беречь надо. Какой народ петь не любит – плевый тот народ, нету у него правильного жизненного понятия. А об документе ты не тревожься, документ я тебе покажу.
Старик вытащил трясущимися руками из за пазухи серую ладанку и достал оттуда бумажку.
– На, читай!
– Зачем мне читать! – обиделся милиционер.

– Мне ее читать нет теперь надобности. Я тебя и так вижу. Сиди, дедушка, отдыхай. А вы, гражданин, – милиционер обернулся к человеку, стриженному бобриком, – лучше шли бы ночевать в дом колхозника, там вам способнее. Идемте, я вас доведу.

Они вышли. Я взял бумажку у старика и прочел:
«Дано это удостоверение Александру Федосьеву в том, что он является собирателем народных песен и сказок и получает за это пенсию от правительства Карельской республики. Всем местным властям предлагается оказывать ему всяческую помощь».
– Эх, горе! – сказал старик.

– Нету хуже, когда у человека душа сухая. Вянет от таких жизнь, как трава от осенней росы.
Мы пили чай. Девушки, обнявшись ушли к озеру, и в легком ночном сумраке белели их простые ситцевые платья. Тусклая луна опускалась в воду, и в саду среди берез печально крикнула ночная птица.

Светлоглазая девочка вышла на улицу и снова сидела у калитки и баюкала тряпичную куклу. Я видел ее из окна. К ней подошел вихрастый милиционер и сунул ей в руку сверток с сахаром и баранки.
– Давай отнеси дедушке, – сказал он и густо покраснел.

– Скажи, гостинец. Мне самому некогда, надо на пост становиться.
Он быстро ушел. Девочка принесла сверток с колотым сахаром и баранки. Старик засмеялся.
– Жил бы я, – сказал он, вытирая слезящиеся глаза, – еще долгое время. Жалко помирать, уходить от ласковости людской, и и и как жалко! Как гляну на леса, на светлую воду, на ребят да на травы – пряно силы нет помирать.
– А ты живи, желанный, – сказала старуха.

– У тебя легкая жизнь, простая, таким только и жить.
Днем я уехал из Вознесенья в Вытегру. Маленький пароход «Свирь» шел по каналу, задевая бортами за плакун траву, разросшуюся по берегам.
Городок уходил в солнечный тусклый туман, в тишину и даль летнего дня, и низкорослые леса уже охватывали нас темным кругом. Северное лето стояло вокруг – неяркое, застенчивое, как светлоглазые здешние дети.
К.Г. Паустовский