Поделиться с друзьями:
Татьяна Люсьеновна Друбич
Татьяна Друбич-замечательная,умная, цельная,талантливая, добрая…Золотой человек!
«Хоспис -мой прожиточный минимум»
Родилась: 7 июня 1960 г. (61 год), Москва, СССР
Она казалась мне человеком сдержанным, закрытым, из тех, кто держит людей на расстоянии. (Кстати, я это не со знаком «минус» говорю, сама не люблю «душевные насморки».)
Мы познакомились восемь лет назад, когда обе стали членами попечительского совета благотворительного фонда помощи хосписам «Вера».
Ее сила — в сдержанности. Это правда. Не швыряется эмоциями. При этом — очень искренняя. С самоиронией.
Интервью дает редко. В том числе и о благотворительности. («Самое нежелаемое для меня в благотворительности — говорить о благотворительности».)
С тринадцати лет начала сниматься в кино. Но актерству учиться не стала. Поступила в медицинский институт. («Образование медицинское способно заменить и актерское, и почти любое другое, если речь идет о понимании человека, мотивов его действий, реакций. Но главное: оно дает иное — полноценное — восприятие жизни».)
После института пять лет работала эндокринологом в поликлинике. (Один человек смешно ее спросил: «Эндокринолог — от слова end?»)
Люди приходили к ней на прием и удивлялись: «Где мы вас могли видеть? В регистратуре?»
В 1991 году занялась бизнесом. («Все куда-то кинулись. И я — от беспечности, азарта и наивности».)
Коридоры «Мосфильма» были пустыми и страшными. Все разорено, гуляет ветер. И вот пока другие актеры сидели и ждали — она резко все в своей жизни поменяла.
Про актеров говорит — они, а не мы. Не то чтоб не привыкла, когда слышит: «Татьяна Друбич запятая актриса». Привыкла. («Но врачом невозможно перестать быть. Чуть что, доктора включаю».)
Когда начинала бизнес, продала свои «Жигули» — это был ее первый взнос. Потом возглавляла московское представительство солидной немецкой фирмы. А потом пришли другие — обученные управленцы. И она отошла.
«Сто дней после детства», «Спасатель», «Избранное», «Асса», «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви», «Храни меня, мой талисман», «Десять негритят», «Привет, дуралеи», «Москва», «Анна Каренина»…
Когда ей говорят: «Ваша фильмография — «ничего мимо», смеется: «Ну, стараюсь, чтоб кошерно». Или — серьезно: «Я стараюсь делать так, чтобы себя не корежить. Мне это легко».
Такая с виду ломкая, хрупкая — а переломить непросто.
Собранная, организованная, дисциплинированная.
Сергей Соловьев сказал: «Танина работоспособность совершенно естественна, для нее это органика».
Мы много говорим о Вере Миллионщиковой.
Пять дней назад, 21 декабря этого года, исполнилось четыре года, как Веры не стало.
Вера была гений. Она с нуля создала Первый московский хоспис, который теперь носит ее имя.
А Таня сегодня вместе с Ингеборгой Дапкунайте — сопредседатель попечительского совета фонда «Вера».
Делами фонда занимается не от случая к случаю, а каждый день — повседневная, тщательная, рутинная работа.
Надеюсь, что через отдельные фрагменты нашего разговора с Татьяной Друбич читатель хотя бы в малейшей степени почувствует благородное достоинство этой работы.
Это именно то благородное достоинство, которое не имеет единого выражения, но выражается во всем без исключения.
«Если бы я не встретила Веру Миллионщикову — жила бы сейчас совсем другую жизнь. Она меня «перекомутировала». До встречи с Верой я не верила в благотворительность как в профессиональное дело».
* * *
«Говорят, незаменимых людей нет и время лечит. Неправда. И время не лечит. И незаменимые есть. Верин уход — колоссальная, невосполнимая потеря.
Но я и сейчас чувствую в хосписе Верино присутствие. Везде и во всем. Она нас не оставляет. И это дает силы и помощь.
Верина младшая дочь Нюта* продолжила ее дело. Нюта жизнь кладет на развитие хосписов в нашей стране».
* * *
«Благотворительностью занимаются, наверное, самые чуткие люди. Хосписами — точно самые зрелые».
* * *
«Лежал в хосписе мальчик Даня. У него была огромная опухоль мозга. Он совершенно ни с кем не хотел идти на контакт. А Таня Арно стала опекать его. Часто приходила к нему, они гуляли, разговаривали. Родители у этого мальчика были наркоманы. Они являлись к Дане в хоспис только для того, чтобы воровать подаренные ему разными людьми игрушки. Потом его маму посадили в тюрьму. А опухоль мозга росла и росла, и ее стало очень видно. Даня стеснялся из-за этого выходить на улицу или общаться с девочками из детдома, проведывающими его. Тогда Таня Арно купила Дане куртку с большим капюшоном. И они продолжили свои прогулки и разговоры. Когда Даня умер, несколько работников хосписа хотели уволиться, так было тяжело».
* * *
«Благотворительность естественна для человека. Почти как инстинкт. Если его нет — это уже патология. Таких меньше, чем более или менее нормальных. На них и надежда».
* * *
«Сегодня хоспис №1 имени Веры Миллионщиковой самое человеческое место в Москве. Там нет цинизма».
* * *
«Вот стали звонить люди и благодарить… за уход близких. Первый раз, когда за это сказали «спасибо», мне стало страшно. А сейчас не удивляюсь, когда слышу: «Знаете, мама перед смертью сказала, что в жизни ей так не было хорошо, как теперь, когда она уходит». В хосписе берегут достоинство человека. И люди умирают не в унизительных мучениях, с нестерпимой болью, а в покое».
* * *
«Бывает, что между родными не складывались отношения, а в хосписе они выравниваются. Всем становится легче, не только умирающему, но и близким. У них остается время сказать друг другу что-то самое важное».
* * *
«Отвернувшись от смерти — не поймешь жизнь. Ведь ничто не проявляет, не проясняет жизнь, как смерть. Это факт медицинский».
* * *
«Моя дочь несколько раз играла в хосписе. Она пианистка, композитор. И как-то играла концерт, а в это время в хосписе был один человек. Он когда-то работал на «Мосфильме». А потом я встретила его жену, и она мне сказала: «А вы не помните, ваша дочь играла в хосписе Шуберта? Так вот, мой муж слушал ее концерт. А он очень тяжело уходил. Но когда мы после того концерта вернулись в его палату, муж был так нежен со мной, как уже много, много лет не был. На следующий день он умер». «Знаете, — сказала мне та женщина, — он умер очень-очень счастливым».
* * *
«Моя работа в фонде — это бесконечные добывания денег, всякие прошения. Без обманов, к сожалению, не обходимся. Но я делаю все, что могу и не могу. А настоящие благотворители — это волонтеры. Без них — никуда. Вот они — высшая каста. Если у человечества и есть будущее, то оно за ними».
* * *
«Еще недавно люди не хотели давать деньги на хосписы. Не понимали: если человек все равно умрет, зачем деньги в землю закапывать? А сегодня именно частных жертвователей стало много, и это очень разные люди, молодые и немолодые, обеспеченные и совсем небогатые».
* * *
«А вот со стороны государства к благотворительности по-прежнему тотальное подозрение. Но у человека все равно нет выбора: он должен быть человеком. И ни одно самое благополучное государство не заменит помощи человека человеку. Это так просто. Но понять дано не каждому. Государству в том числе».
* * *
«За помощью обращаюсь и к знакомым, и к незнакомым. Отказы очень переживаю. Поэтому готовлюсь к таким встречам. Продумываю, как партию шахматную. Выигрываю не всегда.
Сейчас вот поставила перед собой задачу: укомплектовать хоспис современным оборудованием. И есть компании, которые мне в этом помогают, дают свою продукцию. Разумеется, бесплатно».
* * *
«В одном благотворительном фонде рассказывали: была презентация книги — истории детей, которые перенесли операции на сердце. Пришли богатые дамы со своими детьми. И никто из них не купил ни одной книги. «Ой, — сказали они, — нам лишние эмоции не нужны».
Люди себя берегут. Их понять можно.
«Ой, нам лишние эмоции не нужны» — и 50 копеек не дадут на хоспис от каждой проданной шоколадки, например. Ну не хотят они! Не заставишь ведь. Жалко их. Несчастные люди.
Хотя работа в фонде примирила меня со многим. Как-то меняется масштаб событий и переживаний. То, что казалось важным, — сдувается и становится мнимым».
* * *
«Могу наткнуться на человека — а он вдруг поклонник фильма «Асса». Ну тут я, не колеблясь, начинаю «торговать лицом». Говорю: а давайте вот про это и это подумаем вместе, как мы можем вот это с вами преодолеть… Если он решит, что я его использую, какая мне разница? (Смеется.) Я не спасаю его душу. Может, он ни за что и никогда бы не дал денег на хоспис, если бы не любил фильм «Асса».
* * *
«Я к людям отношусь по-чеховски. Как к пациентам. И это многих раздражает. Они требуют от меня каких-то громких заявлений, активной гражданской позиции, нерукопожатности с кем-то, дать в глаз в какой попадешь… Но я человек терпеливый».
* * *
«Вот говорят: прожиточный минимум. А мне кажется, важнее: прожиточный максимум. Прожиточный максимум: это можешь помочь — помоги, не отдают долги — все равно продолжать давать в долг, предали — не считай, что весь мир предатели-обманщики. Как говорила Вера Миллионщикова: помощь возвращается, только оттуда, откуда не ждешь».
* * *
«Хоспис — это мой прожиточный максимум. Мое движение сопротивления. Всему, от чего меня тошнит. Всему, что я ненавижу. Сопротивление равнодушию. Самодовольству. Трусости. Непорядочности. Дальше могу фамилии назвать». (Смеется.)
Инет
Поделиться с друзьями:
Чем дальше — тем ближе. Автор: Лина Sвами
Чем дальше — тем ближе
Андрей, единственный сын Серафимы и Степана, был поздним ребёнком. Женщине тридцать лет исполнилось, когда он появился на свет. Муж у неё был нелюдимым, молчаливым человеком, да ещё слегка выпивающим, и солнцем, смыслом жизни для Серафимы стал сын Андрюша. Если б могла — не отпускала бы от себя ни на минуту даже, когда из карапуза в рослого, симпатичного парня вырос.
Серафима, работавшая акушеркой, имела связи и нашла способ уберечь сына от армии, хотя он и сопротивлялся. Андрею мечталось сделать карьеру в милиции, получив соответствующее образование, но мать сказала: «Пойдёшь, обойдя меня в армию, вскоре вызовут тебя на похороны. Сердце моё не выдержит разлуки и беспокойства.»
В медицинской карте женщины, действительно, упоминался обнаруженный в детстве, порок сердца и она ежедневно какие-то принимала лекарства. Андрей подчинился. Поступил в институт, выбрав юриспруденцию. Серафима ликовала. Слабость своего здоровья она использовала не раз, отваживая сына от студенческих вечеринок.
Говорила: «У тебя столько всего впереди, а я сегодня жива, а завтра нет. Побудь рядом пока есть возможность. Я приготовила вкусный ужин, у тебя и музыкальный центр есть, и игровая приставка. В доме богатая библиотека. Можно фильм интересный посмотреть — вон сколько кассет. В конце-концов, пригласи к нам кого-нибудь из приятелей — я вам мешать не стану. Музыку слушайте насколько хотите громко, а курить можете на балконе.»
Последнее было излишним, поскольку Андрей не курил. Просто Серафима, тем самым, хотела продемонстрировать лояльную демократичность материнских взглядов. Кое-кто из однокурсников забегал к Андрею на часок-другой, но присутствие матери ощущалось. В тарелке с пирожками: «Мальчики, тук-тук, а я вам вкусненького принесла.» В неожиданном желании поговорить с приятелями сына, непринуждённо, как ей казалось.
Глядишь, а гости уже у порога стоят — обуваются: «До свидания, Серафима Александровна. Пока, Андрей! Мы в клуб.» А он вздыхал и оставался на коротком поводке у мамы. Учёба у Андрея затянулась — диплом, аспирантура. Денег в кармане не особо. К двадцати шести годам он ссутулился, появились очки. Старательное корпение над учебниками и однообразный досуг лишили его взгляд молодого задора.
Но по мнению Серафимы всё было хорошо. Она продолжала работать, даже выйдя на пенсию — копеечка была не лишней. Хлопотала по хозяйству и «дружила» с сыном. Именно этим словом она определяла их отношения, уверенная, что Андрею без тесного общения с ней «жизнь не в жизнь.»
Муж у неё тоже всё ещё был, но жил сам по себе и на сына с женой мало обращал внимания. Страстный рыбак, мужчина все выходные проводил на реке, а в будние вечера торчал в гараже, перебирая старенького «москвичонка.»
И вот среди этого «хорошо,» сыну вздумалось влюбиться. Андрей, наконец, стал получать зарплату, оставшись при институте преподавателем. Среди его студентов была некая Катерина. Она приехала из малоразвитого городка, почти деревни. Жила в общежитии и наверняка мечтала в большом городе закрепиться.
Сидела напротив кафедры, строила глазки молодому преподавателю, а сама ярко накрашена и с таким декольте, что великие умы на портретах, развешенных на стенах аудитории, краснели. Неискушённый Андрей чарам юной стервозы поддался. Роман закрутился силы такой, что привёл он девицу познакомиться с матерью.
Серафиме взгляда хватило понять, что перед ней за штучка. Но Андрей, представляя девушку матери (отец, как всегда, был на рыбалке), сказал: «Познакомься, мама, это моя невеста.» Да, дела, и ведь пинками не выгонишь! Женщина решила действовать хитростью.
«Нужно, чтобы Андрей ею объелся до тошноты и без прикрас увидел,»- скоренько сообразила Серафима, и предложила после первого фужера шампанского, открытого сыном ради «большого праздника» (ну, как же — Катька пришла!): «А давай-ка ты, Катя, переезжай к нам. Поздняя осень не лучшее время для свадьбы. Поживёте до мая, а там…»
На недоговорённость фразы никто не обратил внимания, а в ней и заключался главный смысл. Катя, из нового поколения, к гражданскому браку (по сути проверке) отнеслась спокойно. Зажили. Серафима сразу предложила:»Давай, Катя, заниматься хозяйством по очереди. Неделю я готовлю, убираюсь и стираю Андрею рубашки, следующую — ты. Согласна?»
Катя пожала плечиками:»Давайте попробуем.» Уже первый месяц показал контраст — Катерина явно проигрывала абсолютно во всём. Серафима губами улыбалась, а глаза метали презрительные молнии. Девица на её фоне выглядела неряхой, неумехой, да ещё и ленивой. Но вот беда — Андрея это не раздражало, а самой Катерине было фиолетово.
Вместо выяснения отношений между молодыми на высоких тонах (на которое Серафима очень надеялась), Андрей взял на себя Катино недельное «дежурство.» Пылесосил, сам себе рубахи гладил. А на ужин покупал пельмени. Зато в неделю Серафимы все наслаждались комфортом и вкусной едой. Обидная ерунда получалась.
Подоспел май и Андрей с Катей собрались в ЗАГС. Но эту «беду» муж Степан от жены отвёл: лёг спать и не проснулся. Серафима прямо с теплотой и сожалением хоронила мужа. Столько лет считала его никаким — на безрыбье за него замуж пошла, а от него вон какая получилась польза! Во-первых, Серафима на законном основании объявила, что свадьба откладывается на год. А во-вторых, стала всё время больной сказываться.
При сыне изображала шаткость походки, иногда за стену хватаясь. Подскакивал:»Мама, что?! Давай в креслице.» Стонала:»Лучше в кровать и ты посиди рядом.» Сын настаивал, чтобы мать стала «настоящей» пенсионеркой, но она твердила: «А как жить будем? Отцовской зарплаты теперь нет у нас. Катя модница, что ни неделя — обновка, хотя из доходов — стипендия.»
«Ей мать денег присылает немного — вот на них и покупает. А вообще, это нормально, когда мужчина содержит свою женщину,»- не нравящимся матери тоном отвечал Андрей.
«Ты прав, сынок. Но не забывай, что и для меня ты единственная опора теперь, а у меня сердце,»- затаивалась Серафима. Но постепенно Андрей оказался там, куда мать загоняла: меж двух жерновов.
С одной стороны она — «немощная,» недавно схоронившая мужа. С другой — подруга Катя — не хозяйственная, действительно, тратящая семейные деньги непонятно куда и с нарастающим недовольством: скучно, ей, видите ли! Стала убегать на студенческие вечеринки, задерживаться у подруги, а на претензии Андрея дерзко отвечать:»Я тебе пока не жена!»
Серафима теперь только успевала подливать масло на сковородку молодых. Сыну сочувствовала, называя Катерину инфантильной пустышкой.
А Кате говорила:»Думала, Андрей тебя любит, а теперь сомневаюсь.»
«Это почему?» «Про свадьбу-то молчит.»
«Так из-за вас же!»- напоминала девушка.
— Вы у нас безутешная вдова.»
«А то я ему указ! Гражданские браки длятся годами и пшиком заканчиваются. Ваш случай. Ты бы с ним не теряла время, тем более, кажется, и ты в нём разочаровалась.»
«Да просто вяловато живём! Раз в месяц сходим в кино и уже событие. Ещё вы, вечно больная, Андрюху пугаете приступами. На работу ходите, а дома палец о палец не ударяете и на лекарства много тратите денег, «- потеряв бдительность, говорила Катя. И скоре поплатилась.
«Ты чего мать упрекаешь насчёт лекарств?» — подступил к ней Андрей.
«Да я… Она сама разговор завела,»- опешила Катерина.
«Не она у тебя, а ты у неё живёшь! Учишься до трёх часов, могла бы и подработать или дома делами заняться,»- завёлся мужчина.
«Я тебе всё ещё не жена, чтобы мною командовать!»
«А может и не будешь ею!»- сгоряча брякнул, но девушка подхватилась и начала собирать вещи.
Если б не образовавшаяся в проёме двери мать, Андрей бы остановил конфликт и не дал любимой уйти, но теперь это выглядело бы унижением, и он изобразил насмешливость на лице.
Катерина не просто ушла — она свою жизнь переменила. Перевелась на заочный (благо только начало второго курса ), устроилась администратором в фитнесс клуб и сняла комнатушку.
Андрей несколько раз поджидал её после работы, но она демонстративно громко говорила:»Оставьте меня, мужчина! Я вас не знаю.»
А вскоре у неё появился бойфренд и Андрей, человек интеллигентный, отстал. К Серафиме вернулись золотые дни — любимый сын рядом и никто не мешает. Утром, на лёгких ногах, спешила на кухню завтрак готовить. А на видном месте уже висела свежая рубашка и обувь сына была начищена.
Работала она теперь на пол ставки, прикрывая собой чьи-то больничные дни и отгулы. Это очень на руку было, позволяя обеспечить сыну достойный комфорт.
А ещё вдруг надумала дачу купить (да, на старости лет!), представив, как мирно и дружно она вместе с Андрюшей будет её возделывать. А вечером — шашлычки, встреча заката, тихие разговоры.
Но Андрей в унисон счастливым не казался, и идею купить дачу не поддержал. Сказал с неприятной усмешечкой:»У тебя же сердце больное — совсем недавно едва не падала. Правда, чудесным образом выздоровела, едва мы остались одни.» Его тяготило постоянное присутствие матери. На кухне, возле телевизора.
И в комнату к нему она входила без стука, возмущаясь: «А чего дверь закрыл? Ну, ладно, раньше Катька была, а теперь, что нам друг от друга скрывать?»
Не тратя слова, Андрей врезал замок в свою комнату. Вернувшаяся с короткой прогулки Серафима, едва чувств не лишилась:»Ты это от меня?!»
А сын сказал устало:»Ты иди к себе, мама. Я хочу спать.»
«Ох, что-то ноги подкашиваются!» Но привычная уловка не помогла, и в ответ прозвучало: «Близко — дойдёшь. Или давай вызову скорую помощь, а я не врач, чтобы рядом сидеть.»
Серафима, сгорбившись, долго сидела на кухне, плакала и размышляла:»Порчу, что ли на ангела моего навела Катька?»
Она не знала, что Андрей удосужился зайти к участковому терапевту, побеседовать о её здоровье и узнал, что в детском возрасте у матери были определённые проблемы с сердцем, низкий гемоглобин, но с диспансерного учёта она снята с 18 лет, как совершенно здоровая. Возможно, возраст и впрямь лекарств потребовал — для нормализации давления, скажем, но принимала их Серафима по собственному назначению, у врача не бывая. Так-то.
Три года прошло. Мать и сын жили соседями по его выбору. Андрей нередко отказывался от ужина, заказывая доставку пиццы.
Взял в кредит автомобиль, получив в тридцать лет права (Серафима в своё время была категорически против, опасаясь аварии) и теперь, по выходным, уезжал то к другу на дачу, то покататься по области. Серафиме очень хотелось поехать с ним, деловито уложив в сумку дорожный обед, но чувствовала: сын не обрадуется и поездка будет испорчена.
Впервые в жизни, Серафима практически ничего не знала об Андрее. Работу сменил, без обсуждения с матерью. Мог прийти очень поздно и она у окон металась.
Её самочувствие интересовало мужчину только с одной стороны: «Какие купить лекарства?» Серафима часто плакала, ощущая себя несчастной, брошенной старушкой. Не думала, не гадала, а лично узнала, что значит неблагодарный сын!
В одном доме с Серафимой проживал старый выходец из Абхазии Тенгиз. Много лет работая дворником, он успел заработать квартиру и жил в ней, в окружении многочисленных домочадцев. При встрече Серафима всегда останавливалась с ним поздороваться и перекинуться парой слов — уважительным человеком был Тенгиз.
Вот ему и исповедовалась, как-то о сыне:»Живём, как соседи, совершенно чужие, а раньше я Андрея, как книгу читала! У тебя пять сыновей, Тенгиз, научи, что делать. Так горько мне, так худо.»
Тенгиз прищурился:»У тебя беда со зрением, Фима. Андрей стал взрослым мужчиной, а ты в нём всё мальчика видишь. Вы, русские женщины, имеете непринятую у нас привычку требовать отчёта у мужчин. Почему Андрей должен тебе говорить с кем время проводит? Поменял работу — сообщил. Кредит на машину взял — знаешь. А что ещё тебе нужно? С кем спит, с кем общается? О чём думает? Он сам разберётся в своих делах. И если посчитает нужным — поделится.»
«Но как же — я мать. Душа болит.»
«Займись чем-нибудь для себя, женщина. Читай, вяжи, цветы разводи. И непременно разменяй квартиру — хватит парня пасти, а то совсем потеряешь, «- посоветовал Тенгиз.
«Ага, а сам с семьями двух сыновей живешь!»
«Сама сказала — с семьями. А ты для сына доли бобыля хочешь.»
И удивительное дело: человек иных традиций, взглядов неожиданным образом Серафиме вправил мозги. Какая-то работа началась в её голове.
Как-то заметила, что дверь в комнату сына лишь прикрыта, но не на замке. Когда-то она без сомнений входила и быстрой рукой всё перебирала, любопытствуя и наводя порядок. Дёрнулась и теперь, но остановилась: «Это ж подобие обыска на самом деле! » И не вошла.
Теперь она не выходила молчаливой статуей в коридор, чтобы взглянуть на сына. Занималась своими делами или лежала с книжкой. И, кстати, при закрытой двери.
А пусть поймёт, что и у неё личное пространство образовалось! В тот вечер Андрей постучался к ней в комнату: «Мама, можно? Ты в порядке?» «Да, всё хорошо, сынок. Ужин в холодильнике.»
«Я не голодный. Мам, ты Катю помнишь?» Серафима возмутилась:»Я на беспамятную бабку похожа?» «Пока нет.
В общем, мы решили сначала начать. Она встречалась с парнем и оказалась в положении. Пол года назад родила, но осталась одна. В смысле, с дочкой. Решили расписаться. Вот думаю: ипотеку, что ли взять?»
На долю секунды сердце Серафимы остановилось. Кровь отлила от лица. Сын метнулся за корвалолом, принёс воды:»Мам, не пришпиливай меня к своей юбке, пожалуйста. Ты ведь сама акушерка — у детей на лбу при рождении не написано кто отец. Почему не я? Попозже родим общего.» Серафима прикрыла глаза — слабость подступила не притворная.
Но голос звучал твёрдо:»Я, полагаю, нужно продать эту квартиру. Мне хватит однокомнатной, а вам деньги на первый ипотечный взнос пойдут.»
«Значит, ты примешь Катю?» Мать усмехнулась:»Честно сказать, мне любая мила лишь потому, что тобой выбрана. Катя, так Катя.»
Коллеги по работе, знавшие про войну Серафимы с Катей, слегка ёрничали: «Вы головой не ударились, Серафима Александровна? Такие резкие перемены. И жениться сыну позволили и квартиру продаёте.»
«Один мудрый абхазец отучил меня от привычки стоять слишком близко к сыну. Это очень трудно и поэтому я решила разъехаться. Чем дальше — тем ближе,»- невозмутимо поясняла Серафима.
И только одно она пожелала скрыть (по договорённости с сыном и невесткой): для всех дочка Катерины была ей родной внучкой. Так женщине, казалось, приличнее.
Серафима редко приходила к молодым даже после рождения второго (истинно родного) внука. А вот на своей территории всех их принимала радушно, и ребятишек у себя с ночевой оставляла. Чувства к обоим внукам были ласково-ровные, но без трепета. Видимо, весь трепет был израсходован на их отца. Когда-то.
Лина Sвами
Поделиться с друзьями:
Я выпал из МИРА и не знаю, как ВОЙТИ ОБРАТНО Для тех, кому за 50… Автор: Эдуардо Галеано
Эдуардо Галеано — уругвайский журналист и писатель. Стал популярным после публикации в 1971 году книги «Вскрытые вены Латинской Америки», в которой рассказывает об эксплуатации континента Европой и США.
Произведение долгое время было запрещено в Уругвае, Чили и Аргентине, а сам автор вынуждено жил в эмиграции.
В 2009 году книга вновь стала бестселлером, после того, как президент Венесуэлы Уго Чавес подарил ее президенту США Бараку Обаме. Эдуардо Галеано является автор десятков книг, переведенных на 20 языков мира, а также множества эссе.
Я выпал из МИРА и не знаю, как ВОЙТИ ОБРАТНО Для тех, кому за 50…
Дело в том, что у меня не получается жить в этом мире, выбрасывая вещи и меняя их на следующую модель, только потому что кто-то додумался добавить туда новую функцию или немного ее уменьшить…
Еще не так давно, мы с женой стирали пеленки детей, вывешивали их на веревке с другими одежками, а потом гладили и складывали, готовыми к тому, что они опять запачкаются…
И наши малыши, едва они выросли и завели своих собственных детей, немедленно занялись выбрасыванием всего на свете, включая пеленки. Они без колебаний перешли к одноразовому..!
Да, я понимаю…
Нашему поколению выбрасывать было непросто. Даже одноразовое для нас не выходило особо одноразовым..! Мы жили, нося в карманах носовые платки, полные соплей…
Я не говорю, что это было лучше…
Я только хотел сказать, что в какой-то момент я отвлекся, выпал из мира и сейчас не знаю, как войти обратно… Скорее всего, так как оно сейчас, хорошо и правильно, я не спорю…
Дело в том, что мне не удается менять магнитофон раз в год, мобилку каждые три месяца, монитор компьютера каждое Рождество или телевизор каждый год…
Я — из времени, когда вещи покупались на всю жизнь… Более того, они покупались и на последующие жизни…
Люди передавали в наследство стенные часы, велосипеды, фотоаппараты, столовые сервизы, бокалы и даже подносы…
Недавно я прочитал, что за последние 40 лет было произведено больше мусора, чем за всю историю человечества…
Мы выбрасываем абсолютно всё.
Уже нет сапожника, который починит ботинок, нет матрасника, который вправит вату в матрас и оставит его как новый, ни уличных точильщиков для ножей, ни портного, ремонтирующего одежду…
А я оттуда, где все это было и ничего не выбрасывалось…
И не то, чтобы это было лучше…
Дело в том, что очень непросто, когда тебя всю жизнь учат, что «сохрани, когда-нибудь это тебе пригодится» перейти к «покупай все новое и избавляйся от всего старого, скоро в продажу поступит новая модель»…
Машину необходимо менять каждые 3 года, иначе ты неудачник… даже если машина в хорошем состоянии и для оплаты новой необходимо влезть в пожизненные долги…
Моя голова разрывается от всего этого…
Сейчас мои родственники и дети друзей в неделю меняют не только телефоны, но и номера, адреса электронные и даже реальные. А меня готовили, чтобы жить с одним и тем же номером, с одной и той же женой, в одном и том же доме и под одним и тем же именем…
Меня учили хранить всё… Всё нужное и ненужное… Потому что однажды все может пригодиться…
Да, я понимаю, у нас была большая проблема:
Нам никогда не объяснили, что может пригодиться, а что нет…
И с этой привычкой хранить (потому что мы еще уважали традиции). Мы сохраняли даже пуповину первого сына, молочный зуб второго, альбомы рисования из детского сада, первую прядь волос из парикмахерской…
Как теперь мне понять людей, избавляющихся от мобилки через пару месяцев после ее покупки?
Не оттого ли это, когда вещи достаются легко, они не ценятся и становятся одноразовыми с той же легкостью, что и пришли?
У нас дома был шкаф с четырьмя ящиками. В первом ящике были полотенца и кухонные тряпки, во втором были столовые приборы, а третий и четвертый были для всего, что не полотенца и не приборы…
И мы туда складывали всё… вплоть до крышек напитков, пробок от бутылок, одноразовые открывалки от консервных банок с сардинами… И еще батарейки! Батарейки кочевали из холодильника на чердак… потому что мы точно никогда не знали надо их охлаждать или нагревать. Чтобы они еще немножко поработали. Мы никогда не могли смириться с их смертью после всего пары использований…
Вещи были не одноразовыми, а хранимыми…
Например, газеты. Они использовались для всех целей – чтобы сделать стельки для резиновых сапог, чтобы подстелить на пол в дождливый день, чтобы мыть стекла, чтобы заворачивать…
Сколько раз мы узнавали о чем-то новом, читая газету, прилипшую к куску мяса или разворачивая яйца, тщательно завернутые в газету продавцом соседнего магазина!
И мы хранили серебряные обертки от шоколадок и сигарет, чтобы превратить их потом в рождественские украшения… И календарные страницы, чтобы превратить их в картины… И крышки-пипетки от лекарств, на случай, если какое-то лекарство окажется с другой крышкой… И использованные спички, которыми удобно зажигать еще одну свечу… И коробки от обуви, которые превращались в наши первые фотоальбомы… Мы выравнивали гвозди, чтобы использовать их еще раз… А в колоды карт с пропавшей картой мы добавляли картонку с соответствующей надписью… В наших ящиках хранились половинки металлических одежных «молний» в ожидании обнаружения второй потерянной части. Нам было очень трудно приговаривать наши вещи к смерти…
Тем не менее, сегодня их «убивают» при первом подозрении на негодность… Когда нам продавали мороженое в стаканчиках, их крышки превращались в подставки, обретавшие бессмертие на полках для стаканов и бокалов… А банки из-под персиков становились цветочными горшками, подставками для карандашей и даже телефонами…
Первые пластиковые бутылки превращались в украшения сомнительной красоты, а пробки терпеливо ждали в ящиках встречи с бутылкой…
И я прикусываю себе язык чтобы избежать сравнения между ценностями, которые мы храним. и от которых избавляемся.
Я стараюсь не говорить, что сегодня становятся одноразовыми не только электробытовые приборы… Что и браки, и даже дружбы тоже становятся одноразовыми…
Но я избегу ошибки сравнения людей с вещами…
Я прикусываю себе язык, чтобы не говорить о потере нами собственной самобытности, выбрасываемых нами коллективной памяти и хрупкого прошлого… Об нашем освобождении от морали, когда речь заходит о бизнесе… Я не стану этого делать…
Не стану смешивать тем, и говорить, что вечному назначили сроки годности и сиюминутное пытаются сделать вечным… Не буду говорить о том, что стариков приговаривают к смерти, как только они перепутают имена двух внуков, и что супруги меняются на более новые модели, как только у них провиснет живот или появится первая морщина.
Этот разговор – только о пеленках и мобилках.
В противном случае, если все смешать, я должен бы всерьез задуматься о том, чтобы сдать мою супругу в часть оплаты за другую, с меньшим километражем и какой-нибудь новой функцией. Но я слишком медлителен для этого мира сплошных обновлений и рискую, что она опередит меня. И сданным в обмен окажусь я.
Автор Эдуардо Галеано
Родился: 3 сентября 1940 г., Монтевидео, Уругвай
Умер: 13 апреля 2015 г. (74 года), Монтевидео, Уругвай
Поделиться с друзьями: