Максиму все сочувствовали. Ну не то, чтобы прямо вот жалели и пускали слезу — нет, конечно. Какому нормальному мужчине такое понравится? Жалость унижает. Ему именно сочувствовали — вот, мол, нет справедливости в жизни! Такой хороший мужик, а с женой не повезло.
Понятно, что в глаза ему это не говорили, да и он сам не так, чтобы жаловался — еще чего не хватало! Так, иногда делился некоторыми «сценами семейного быта», а родные и друзья только молча удивлялись: как такое вообще возможно?..
И ведь начиналось все отлично: Максим женился на Маргарите по большой любви. Да и она, казалось, любила его. Никаких расчетов, никаких манипуляций, никаких «затащила в загс» — все было по обоюдному желанию.
Собственно, и до свадьбы вместе пожили почти год — тоже всё было хорошо. Оба работали, квартира наследственная у Максима была, снимать или брать ипотеку нужды не было, так что и финансовое положение было хоть и не блестящим, но вполне достойным.
Удивительно, но даже на почве быта разногласий не было: так как Маргарита зарабатывала на пять тысяч меньше Максима, то и бОльшую часть домашних дел выполняла сама. Идиллия.
А потом что-то разладилось. Как-то незаметно, потихоньку, по чуть-чуть, но отношения портились. И виновата в этом была Маргарита. почему-то сразу после свадьбы ее характер стал портиться. Она стала раздражительной, обидчивой, редко улыбалась и вообще почти всегда была в плохом настроении.
«Как же тяжело приходить с работы и видеть дома это кислое лицо,» — вздыхал Максим и старался приходить домой как можно позже, а на выходные придумывать какие-нибудь дела, чтобы только куда-нибудь сбежать.
«Просто как в русской народной сказке — лисичка зайчика из собственного дома выгнала,» — переживала свекровь, но пока не вмешивалась.
А дела шли всё хуже. Несмотря на все просьбы Максима «хорошенько подумать» и «поработать над собой», чтобы «что-то в себе изменить», Маргарита оставалась прежней. Тучи на семейном небосклоне сгущались.
«Я тебя очень люблю, — убеждал жену Максим, — и хочу, чтобы у нас все было хорошо. Но одних моих усилий недостаточно, неужели ты не понимаешь?
Пожалуйста, давай забудем все плохое и начнем новый год с чистого листа — самое лучшее время, правда?» — «Хорошо,» — согласилась Маргарита, и обрадованный Максим пригласил на праздник двух своих друзей с женами, сестру с мужем и двоюродного брата с его девушкой — праздник должен быть веселым — в ознаменование «перезагрузки» их жизни.
Приглашенные, надо сказать, были не в восторге и их пришлось уговаривать — Маргариту не слишком любили за ее отношение к мужу, но обаянию Максима было трудно противостоять, и в результате все согласились.
«Так, Рит, а где подарок моей маме?» — двадцать седьмого декабря Максим обеспокоенно оглядывал комнату.
— «В смысле?
Ты же вчера сказал, что сам заберешь из доставки — я заказала, оплатила, но забрать обещал ты.»
— «А что, напомнить сложно было? Ты что, не в курсе, что завтра у меня времени не будет, послезавтра — тем более!»
— «Я напоминала, ты сказал, что все помнишь…» — «Так надо было еще раз напомнить!»
— «Но Макс… Я же не знала, что ты забудешь…»
— «А что ты вообще знаешь? — Максим перешел на крик. — тебе хоть что-то поручить можно? Как можно быть такой безответственной?..»
Он кричал еще долго, а Маргарита плакала, просила прощения и обещала, что такого больше не повторится.
«Перестань реветь! Смотреть противно! Умей нести ответственность за свои косяки!» — он ушел спать на кухонный диванчик, а Маргарита всю ночь не спала, терзаясь чувством вины и зная, что сейчас просить прощения бесполезно: Максим должен остыть.
Утром Максим простил жену, но вечером закатил скандал из-за того, что она приготовила на ужин мясо, а не рыбу.
Ее жалкие оправдания, что рыбы хорошей в магазине сегодня не было, только разозлили его еще больше. Вчерашний сценарий повторился — Рита плакала, просила прощения, а Максим гордо молчал. Правда, на этот раз спал все-таки в кровати.
Двадцать девятого выяснилось, что Маргарита не оплатила интернет, и его отключили как раз тогда, когда Максим смотрел кино.
На этот раз проблему удалось решить быстро, и, ложась спать, Максим до такой степени не сердился на жену, что был настроен «романтически».
Но Маргарита сама все испортила: две бессонные ночи не прошли бесследно, и она заснула сразу, как только легла.
Конечно, Максим был крайне обижен на такое наплевательское отношение жены и ее пренебрежение его потребностями, что утром тридцатого Маргарите снова пришлось извиняться — простил ее Максим только вечером, вернувшись с работы.
Но тут выяснилось, что сегодня он напрочь забыл купить те продукты, которые нужны были Маргарите для салатов — готовить она собиралась тридцать первого с утра.
«Почему Я должен этим заморачиваться?» — рявкнул Максим.
— «Может, потому что гости ТВОИ? — раздраженно ответила Маргарита. Она так устала от нервотрепок последних дней, что снова перестала следить за своим тоном.
— Я убираюсь и готовлю. Основную часть продуктов купила тоже я.»
— «Ну так можно было купить и все остальное, не?» — усмехнулся Максим, и тут Маргариту прорвало: она плакала и кричала так, что слышал, наверное, весь подъезд и даже требования мужа «замолчи, истеричка!» — никак не успокаивали ее. Это был настоящий нервный срыв.
На следующее утро, тридцать первого, она заявила, что готовит стол только потому, что ей неудобно перед гостями, которые ни в чем не виноваты и были приглашены заранее, а не потому что ей хочется — ей уже никакого праздника не надо.
«Вот и готовь!» — Максим удалился в комнату смотреть телевизор и играть в компьютерные игры.
Маргарита даже и не подумала извиниться за вчерашнюю истерику, но Максим благородно не стал заострять на этом внимание.
К вечеру Маргарита умоталась так, что даже на едкие замечания мужа перестала реагировать. Она бесстрастно накрыла стол, механически накрасилась, надела платье и даже попыталась прицепить на лицо улыбку, когда стали приходить гости. Получилось фальшиво, и это было заметно.
Зато Максим был душой компании — он шутил, смеялся, включал музыку и зажигал свечи. Гости были очарованы гостеприимным хозяином и с легким недоумением взирали на вялую хозяйку с напряженным лицом.
«Милая, салатика? А канапе? Или сока налить?» — Максим так трогательно хлопотал вокруг Маргариты, что гостьи подталкивали в бок своих мужей и показывали глазами — вот, мол, как нужно ухаживать за женой!
Но поведение Маргариты вызывало все большее недоумение — она сидела как истукан, неохотно отвечая на вопросы и почти не улыбаясь.
Она даже на мужа практически не обращала внимания, несмотря на то, что он постоянно вился вокруг нее. Максим балагурил, предлагал гостям угощения, подливал в бокалы, сам относил грязную посуду на кухню и приносил новые блюда. Маргарита оставалась безучастной и равнодушной.
«Слушай, как ты с ней живешь вообще? Если она в праздник кислая, как капуста, что же с ней в обычное-то время бывает?» — спросил Максима брат, когда они вышли на балкон проветриться.
— «Ну… вот так,» — пожал плечами Максим, не вдаваясь в подробности.
— «Не знаю… я бы так не смог… Развелся бы сразу, как только начала бы характер показывать!»
— «Люблю ее,» — вздохнул Максим и опустил взгляд…
Встретив Новый год, гости уходили усталые, но довольные и благодарили хозяина за прекрасный праздник. С Маргаритой лишь сухо попрощались, в который раз убедившись, какой скверный у нее характер. Вот почему так? Почему таким хорошим мужчинам, как Максим, достаются такие жены? Где справедливость?
Кот считал, что воры приходили исключительно для того, чтобы украсть его собаку. И, действительно, за чем ещё они могут прийти? Не за золотом же и бриллиантами?!
Чени – большой, огромный дог. С очень развитыми, рельефно выступающими грудными мышцами. Такой себе, пёс-качок. И выражение морды-лица у него соответствующее, но…
За этой боевой внешностью, скрывается очень интеллигентная, воспитанная собака. А проще говоря – Чени трус. Причем такой, который предпочитает в случае прихода гостей спрятаться в спальне. И там, накрыв голову лапами, он вздрагивает от каждого шума.
Вот такая собачья неприятность.
Пусечка – небольшой, серый котик, самой ангельской наружности. С выразительными глазами, подёрнутыми влажной поволокой, вызывающей умилительные вздохи чувствительных дам. Но по сути своей Пуся – наглая, серая морда. Вор, обжора и ночной истребитель. За ангельской внешностью скрывается самая разбойная кошачья личность на свете.
Пуся заходит в спальню и пытается тянуть Чени за уши:
— Пошли! Пошли, трусливая собака. Эти гады там жрут всякие вкусности. Тебе ведь не достанется ничего… Господи! И за что мне досталась такая трусливая собака? — причитает Пуся и убегает, поняв всю тщету своих усилий.
Он крадёт со стола очередной кусок мяса или котлетку и относит её своему трусливому другу.
— Если украл, то есть не буду, — замечает ему Чени. — Я честный пёс.
Но, после увесистых оплеух, полученных от Пусечки, пёс успокаивается и ест. А кот ворчит:
— Он мне ещё указывать будет, как пропитание добывать. Посмотрел бы я, как ты бы на улице выжил.
Чени был взят в семью малюсеньким щенком, а Пусечка был найден умирающим от голода возле подъезда. Поэтому и подходы у них несколько разные.
Все гости давно знают эту особенность, и когда Пуся крадёт котлетку для своего трусливого друга, все отворачиваются и смеются. Короче говоря, они попали в хорошую семью…
На Новый год мужчина и его жена решили сделать сюрприз гостям и пригласить Деда мороза и Снегурочку. Дети выросли и разъехались. Но ведь это не значит, что взрослые не могут тоже порадоваться. Не правда ли?
Ну, так вот.
Чени, как всегда, забился в спальню и спрятал свою страшную голову под лапы. А Пусечка, напротив, очень внимательно наблюдал за действиями странного мужика в длинном красном халате. Он сразу не понравился коту. Как-то, уж очень подозрительно этот мужик с длинной белой бородой шастал глазами по всем углам. И Пуся заподозрил его в нехороших намерениях.
— Я тебе точно говорю, — убеждал он Чени, — нехороший он человек. Чего он по всем углам рыщет? Как будто ищет что-то.
— Вечно ты всем недоволен, — отвечал ему Чени, обгладывая куриную ножку, принесённую Пусечкой. — Ну что ты такой недоверчивый? Может, он просто любопытный…
Но кот не переставал подозревать Деда мороза в нехороших намерениях и не спускал с него глаз. И, как оказалось, совершенно правильно.
Через неделю, когда мужчина и его жена ушли на работу, в замке начал кто-то копаться. Явное скрежетание отмычек разбудило Пусечку, спавшего на Чени.
Дог немедленно испугался и спрятался в спальне, а кот, используя стул и высокую тумбочку для обуви, запрыгнул на полку для шапок в коридоре. Шерсть на его спине стояла дыбом, а подёрнутые поволокой глаза выражали совсем не благодушие. Он охотился.
Воры всё рассчитали точно. Два мужика с сумками, сложенными в одну большую, вошли в прихожую. И, осмотревшись, уже было направились в залу, когда…
Сверху, с полки для шляп, на одного из них свалился комок шерсти с торчавшими во все стороны когтями и зубами. И впился вору точно в загривок. В шею, то есть.
Вор подпрыгнул от неожиданности и выронил из рук все сумки. Второй отшатнулся в сторону и вскрикнул. А первый упал на пол и заорал благим матом. Боль была дикая.
Вскочив, первый вор попытался стряхнуть кота с себя, а второй, схватив большой зонт, стоявший в углу, размахнувшись, стукнул, как ему показалось, по серому храбрецу, но…
Вместо него попал по голове первого вора и сбил его с ног. На этот шум из спальни выскочил Чени, решивший, что пришли хозяева и играют с Пусечкой без него, чего он никак не мог допустить.
Увидев, что происходит на самом деле, Чени издал такой вой, рычание и лай, полные отчаянного страха, что задрожали стёкла. То есть, он басом выл, лаял и рычал. Воры, не ожидавшие такого отпора, бросились вон из квартиры, побросав все свои инструменты и сумки.
Скатившись кубарем по лестнице, они вылетели ну улицу и скрылись в переулке.
Соседи, обеспокоенные шумом на лестничной площадке, вышли в коридор. Зайдя в квартиру, открытую настежь, они увидели Пусечку, Чени и оставленные ворами вещи. Полиция прибыла через десять минут, а хозяин квартиры через двадцать.
Все соседи из подъезда хлопали Чени по спине, гладили по голове и восхищались:
— Вот это охранник! Вот это защитник! Прогнал воров. Молодец какой!
Чени крутил хвостом, улыбался и пускал слюни, но…
На Пусечку смотреть боялся. Ему было страшно стыдно и неудобно перед котом. Ведь все решили, что это он такой герой, а было всё наоборот. Но Пусечке было плевать на все эти охи, ахи и причитания. Он ушел на диван в зале и смотрел презрительно на переполох в квартире.
Мужчина целовал Чени в нос и принимал поздравления от соседей и полицейских. Немедленно был открыт холодильник и выдана целая курица и тарелка холодца геройскому догу.
Вот тут Пусечке стало обидно…
В эту минуту прибыла жена мужчины, вся встревоженная и запыхавшаяся. Выслушав сбивчивые объяснения мужа, соседей и полиции, она внимательно всё осмотрела и, глянув подозрительно на Чени, подошла к Пусечке:
— А ну-ка, — сказала она коту, — пошли в спальню, всё там мне расскажешь.
Женщина подхватила маленького серого кота и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.
— Теперь рассказывай, — сказала она Пусе. — Я ведь ни на секунду не поверила, что этот здоровый трус мог прогнать воров!
Пуся отворачивался. Ему не хотелось выдавать своего собачьего друга и тогда…
Тогда женщина обратила внимание на его передние лапы, с которых Пуся не успел смыть следы недавней охоты. Внимательно рассмотрев кошачьи когти, она всё отлично поняла. После чего позвала в спальню мужа и предъявила тому все доказательства.
Мужчина стоял, разинув рот, и его глаза выражали такое удивление и растерянность, что жене стало жалко его.
Она вышла к соседям и полиции и объявила, что прогнал воров не большой страшный и сильный дог по имени Чени, а маленький серый котик с выразительными глазами, подёрнутыми влажной поволокой.
Чем вызвала приступ смеха у всех. Соседи и полиция долго смеялись и ушли, оставшись при своём мнении на сей счёт.
Вы спросите, что же Пусечка и Чени? А ничего.
Всё, как обычно. Разве только, теперь Пусечке не приходится воровать котлетки и кусочки курочки с обеденного и кухонного столов. Женщина готовит для него специально побольше и складывает всё в отдельную миску на полу.
Что очень раздражает Пусечку.
— Ну и квартира! Ну и люди! — ворчит маленький серый кот недовольно. — Уже и украсть ничего нельзя. Где же? Где же, я вас спрашиваю, острота чувств и азарт? Так и помереть от голода можно. И зачем мне всё это, если дают просто так?
На что Чени, уплетающий свою порцию, отвечает:
— И что ты всегда всем недоволен? Не надо красть, и слава Богу. Всё равно ведь вкусно.
— Много ты понимаешь, — ворчит Пусечка. — И досталась же мне такая глупая собака.
После чего они укладываются спать. Для хорошего пищеварения. Чени на диван, а Пусечка на Чени. Потому что, так приятнее…
И, кроме того, кому ещё охранять эту глупую собаку? Вот придут воры и украдут её. И о ком тогда Пуся заботиться будет?
Я вас спрашиваю, дамы и господа.
Пуся считает, что воры приходили исключительно для того, чтобы украсть его собаку.
И, действительно, за чем ещё они могут прийти? Не за золотом же и бриллиантами?!
Чужая свадьба * Танька сегодня не спала всю ночь, глаз не сомкнула, всё просидела на кровати у окна да глядела на Славкин дом, что стоял напротив через улицу.
Славка нынче женился. Нет, ну вот как он мог? Ведь она, Танька, любила его без ума, из армии ждала, а он на этой мымре женится городской. Ну и что, что он не просил его ждать? Это вообще ничего не значит. Он просто обязан был оценить по достоинству её лебединую верность и умолять её выйти за него замуж, ведь такой, как она, Славка больше не найдёт. Вот что умеет эта городская фифа, к примеру? Ногти красить? Глаза мазать? Наряжаться в разные платья да кудри крутить? А Танька она и пироги умеет, и корову подоить, и баню истопить!
Славка нравился Таньке с самого детства. Дома их напротив стояли через узкую улочку, с березами да рябинами возле палисадников. Бывало играется Танька с девчонками у своих ворот, а Славка на мотоцикле подъедет к своему двору, весь такой красивый, смелый! Ему тогда лет шестнадцать было, а Таньке только двенадцать исполнилось.
Славка, конечно, внимания на такую мелюзгу не обращал, поздоровается в ответ, да и уедет дальше, со взрослыми парнями да девчонками куролесить. Но Танька терпеливо ждала. — Вот, подрасту ещё и тогда он увидит какая я! В сто раз лучше, чем эта Лилька, что за ним по пятам ходит.
Таня и правда была красавица — волосы густые, каштановые, глаза голубые, губки пухлые, носик маленький аккуратный. Красотой она в мать пошла. Та тоже до сих пор была словно девушка молодая — стройная, хрупкая, с косой до пояса, хотя было ей уже за сорок. А как в город, бывало, поедут на базар, так какой-нибудь парень да и подойдёт к ним: — Познакомимся, сестрички? Всё за двух сестёр их принимали. Но вот прошло ещё два года, Славке исполнилось восемнадцать, а Тане четырнадцать. Осенью пришла ему повестка. Родители устроили проводы, созвали молодёжь и взрослых. Даже Танька пришла. Соседка как никак. Пришла и видит — Славка за столом с Лилькой сидит.
Та щебечет что-то ему на ухо, посмеивается, а Славка ей в ответ улыбается. Долго смотрела Танька, терпела, а после не выдержала, выскочила из-за стола и домой убежала. Всю ночь проревела. А утром уехал Славка. Эта вертлявая Лилька на нём так и висла и кажется даже поцеловала несколько раз. Танька из-за угла клуба наблюдала, пока Славка в автобус не сел.
Потекли дни. Танька вызнала у тёти Ирины, Славкиной матери, адрес и начала письма ему писать, ну вроде как по-соседски, что такого. А когда от Славки ответ пришёл, это был самый счастливый день в Танькиной жизни. То, что Славка писал ей о погоде, о природе, девушку совсем не тревожило. — Вот приедет, тогда всё станет по-настоящему! Тем более Лилька давно уже с Игорем крутит романы.
Вот и два года прошли и этот долгожданный день наступил. Танька нарядилась и вместе с другими ребятами пошла встречать Славку на автобусную остановку. Вскоре показался на дороге деревенский автобус и из него вышел её любимый…
Боже, как же он возмужал, ещё красивее стал! Танькино сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. А Славка обнял её, как и всех остальных своих друзей и сказал: — А ты выросла, мелкая! Вот и всё. И снова Танька ревела ночью в подушку, пока Славка зажигал в клубе с парнями и девушками.
Вскоре Славка уехал в город, на работу устраиваться, а буквально через несколько месяцев объявил, что намерен жениться. Эта новость повергла Таньку как удар молнии. — Да как же это? Её Славка женится? Несколько дней ходила Танька сама не своя, на носу выпускные экзамены, а ей и дела нет. Она-то думала, что после выпускного уедет вслед за Славкой в город, поступит учиться в педагогический, и Славка рядом будет…
И наконец уже обратит на неё внимание и увидит, что она давно уже не ребёнок, а он… Какая-то неведомая доселе ярость и злоба поднялась в Танькиной груди, глаза застило.
И вот сегодня свадьба. Женится её ненаглядный. Как рассвело, подошла Таня к зеркалу, распустила косы, причесалась не спеша, нашла в шкафу белое льняное платье с кружевом, вышла в сад, сорвала несколько белых лилий и вплела их в свои волосы.
Она и сама нынче будет не хуже невесты. Нарядилась Танька и села у окна. За стенкой проснулись родители, мать захлопотала по хозяйству, отец ушёл на ферму, вскоре и мать убежала за ним.
Танька сидела в своей комнате словно кукла, недвижимая и безмолвная. Когда часы пробили девять утра к дому Славки начали съезжаться машины, украшенные лентами и шарами, а вскоре на крыльце показался и жених.
Через несколько минут машины, заурчав моторами, умчались по дороге, подняв клубы пыли. — За невестой поехали, — как сквозь туман подумала Танька. Сколько она так просидела, она и не помнит, может два часа, а может и все пять, но вот улица за окном ожила, загудела, заплясала, загудели автомобильные гудки, вспугнув птиц, сидевших на крышах — возвращался свадебный кортеж. — Пора! — поднялась с места Танька. Она вышла к воротам и слилась с толпой гостей. Парни восторженно присвистнули, увидев её, а девчонки раскрыли глаза — Таньку было не узнать. Повзрослевшая и строгая, бледная и величественная, хрупкая и изящная, она похожа была на неземного ангела. Гости расступились, пропуская её вперёд. Танька подошла к жениху с невестой, окружёнными людьми. — Поздравляю вас! — громко сказала она. Славка обернулся и онемел, даже улыбка сошла с его лица — перед ним стояла не вчерашняя мелюзга, а прекрасная, юная девушка удивительной красоты. — И когда только она успела так вырасти? — подумал он про себя, а вслух ответил, — Спасибо, Таня! Невеста грубо одёрнула его за рукав, взмахнув свадебным букетом: — Ну чего ты уставился? Идём уже. И недовольным ревнивым взглядом окинула Таньку. Они ушли, а на траве осталась лежать белая роза, выпавшая из букета невесты. Какая-то вялая, не успевшая ещё сформироваться мысль, шевельнулась вдруг в голове Тани.
Она машинально наклонилась, подняла с травы цветок, и медленно направилась к своему дому. Неясная мысль начинала складываться в цепочку из услышанных когда-то историй, деревенских баек, бабушкиных рассказов про ведьм и порчу, про колдунов и нечисть.
Наступил вечер, домой вернулись родители, поужинали все вместе и разошлись спать. Только Танька спать не собиралась.
Тихонько выскользнув из избы, она направилась к кладбищу, сжимая в руках злополучную розу из букета невесты. Там, на кладбище, со стороны леса, за оградой, похоронен был колдун, живший когда-то давно в их деревне, так давно, что и бабка слышала рассказы о нём от своей бабки.
Поговаривали, что великой силой он обладал, и даже после его смерти продолжали ходить к нему на могилу те, кто проводил какие-то свои чёрные ритуалы и водил дружбу с нечистым. А в один год жители деревни сравняли могилу с землёй, чтобы и следа больше найти не могли те, кто приезжал сюда на свои чёрные мессы. Да только сами-то деревенские хорошо то место помнили и знали. Знала и Танька, ещё покойная бабушка показывала ей однажды это место, да предостерегла, чтобы зазря тут не шаталась, да одна на кладбище не ходила. — Всяко тут бывает! — добавила она. Но сейчас ярость и ненависть затмевали разум и перевешивали страх, Танька решительно шагала к погосту, и темнота становилась всё гуще, окутывая, опутывая, затягивая, уводя Таню всё дальше и дальше от мира живых.
Звуки свадьбы, доносившиеся позади, подстёгивали злобу в душе Таньки. Сама не зная, что она будет делать, шла она, ведомая уже не своей только волей, но и теми, кто был сейчас с ней рядом в чернильной тьме…
Стоит только злобе закрасться в сердце человека и он уже не принадлежит себе, он лишь думает, что рассуждает холодно и разумно, но не он уже хозяин своим поступкам, а бесы, впившиеся когтистыми пальцами в это сердце. Танька дошла до могилы колдуна, оглянулась — никого кругом. Только ветер завыл по особенному — заунывно, тоскливо, протяжно, словно запричитал. Холодная трава хлестала Таню по ногам, оплетая, опутывая, мешая идти. Огни деревни остались позади, теперь лишь деревья шумели над Таниной головой, махали ветвями, как руками, перешёптывались. — Закопаю розу на могиле колдуна, — подумала Танька, — И попрошу, чтобы эта фифа со Славкой расстались, а вдруг получится. Танька опустилась на колени и начала ковырять пальцами твёрдую неподатливую землю, как вдруг почувствовала, как кто-то положил ей на плечо руку. Танька вскочила на ноги, оглянулась — никого.
Лишь деревья шелестят. Дрожащими руками продолжила она своё дело, как снова рука легла на её плечо. Танька вскрикнула и обернулась.
Позади стояла её любимая старенькая бабушка, умершая несколько лет назад. Танька закричала и зажав руками рот поползла по траве назад, пока не уткнулась спиной в ограду кладбища.
Бабушка же не говоря ни слова молча смотрела на внучку и кивала головой. Спустя несколько минут Тане удалось немного успокоиться и отдышаться, она тихо проговорила: — Бабушка?… — Ох, Танюшка, — вымолвила старушка, — Что же ты творишь, милая моя? Али не сказывала я тебе, чтобы ты и про место это не вспоминала и даже днём на кладбище одна не ходила? Не видишь ты сколько бесов сейчас вокруг тебя вьются, радуются, что ты дело тёмное задумала на погибель своей бессмертной души. Да разве ж можно такое подумать даже, Танюшка? Ведь грех какой. Нервы Таньки не выдержали: — Люблю я его, бабонька! Жить не могу без него! А он , он… Женится на городской! — Разве ж так любовь можно заполучить, как ты задумала? Любовь-то она на Небесах рождается да в сердце голубком спускается, а не у колдунов выпрашивается.
Ох, и глупая ты моя! Сердешная ты моя! Ведь коли сделаешь ты дело такое, то и свою и его душу погубишь. И на этом свете долго не проживёте и на том мука вам будет. Ладно тебе, ты грех совершила, а ему почто? Он-то в чём перед тобой виноват? Али жениться обещал да слово не сдержал? — Не обещал, бабуленька… — То-то и оно. Да не реви ты! Уж так и быть, открою я тебе секрет, хоть и не должны мы, небожители, много вам сказывать, да ведь натворишь ты, девка, дел.
Слушай-ко, Славка твой недолго с этой женою пробудет. Не та она, за кого себя выдаёт, любит она волю да гулянья. А как увидит Славка истинно её лицо, так и расстанутся они. А там и на тебя он глянет по-иному. Попомни мои слова. — Бабонька! — вскричала Танька, — Так мы вместе будем? — Ничего больше не скажу и так сболтнула. Нельзя вам будуще знать, да уж простит меня Господь, — промолвила бабушка, — А теперь пора мне, до деревни тебя провожу, а дальше нельзя мне.
Бабушка вдруг пропала, а на том месте, где стояла она повис в воздухе яркий огонёчек, словно пламя свечи, только поболе того. Таня подошла ближе, взяла огонёк в ладони. Он был тёплым и не обжигал руки.
На душе вдруг стало тихо и мирно, вся ярость и злоба улетучились куда-то, будто их и не было никогда. Не спеша Танька дошла до околицы, огонёк заморгал, расплылся, разлился вокруг ладоней, растёкся теплом, будто обнял Таню, покрыл её всю мягким светлым облачком, постоял так с минуту, а после начал бледнеть и гаснуть в темноте ночи. Танька шла домой и слёзы ручьём текли по её щекам. * * * Прошло два года, Славка развёлся, устав от гулянок жены, слухов о её изменах, и в конце-концов застав её с любовником в машине. Танька училась в педагогическом институте.
В тот вечер она гуляла по набережной у реки. Это был ветреный осенний вечер. Опускались сумерки. Люди, подняв воротники, спешили по домам. Зажигались окна. Почти никого не было здесь, у реки, лишь редкие собачники проходили мимо. Тут Танька и столкнулась лицом к лицу со Славкой.
Они долго стояли, глядя друг на друга и молчали, одними лишь глазами крича друг другу всё то, что должны были сказать уже давно. Их немой диалог не нуждался в словах, ведь родные души умеют говорить друг с другом без помощи слов. ~~~~~~~~~~~~~~~~ Елена Воздвиженская
Славка влюбился. Вот жил-жил себе человек и ничего. А тут, вдруг, бац — и влюбился. И в кого! Девчонку эту он знал с рождения, они и родились–то в один день, только она на пару часов раньше умудрилась… В песочнице вместе играли, дрались порой. А уж прятки, лапта, вышибалы, да «казаки-разбойники» — это уж ни без Славки, ни без неё не обходились. Обычная была девчонка, простая… Чёрте что с девчонкой произошло. Славка на лавочке сидел, ну, просто, скучно же летом. А она мимо идёт – юбка короткая, «солнце» называется, талия тоненькая-тоненькая широким поясом схвачена. Ножки длинные в новеньких босоножках на маленьком каблучке. Идёт, каблучками цокает. — Привет, — говорит, — Славка! Добрый день всем! И дальше поцокала, её парадное дальше. Славка аж шею выкрутил, на неё глядя. Бабки на скамейке, что рядом со Славкиной скамейкой стояла, сразу же приумолкли, а потом… — Смотри ты, выдурилась девка, прямо красавицей стала. — Да, ну… Вот Аська из пятого дома, вот та красавица. Что стать, что походка… А у этой ни кожи, ни рожи. — Нет, ты не говори, Семёновна… В прошлом-то годе ещё замухрышкой бегала, а тут … Гляди-кось! — Да на что там глядеть-то, лядащая… Нос крупноват, губы тонкие… — Зато ты на ресницы погляди, как маханёт ими, все парни её будут. — И волосёнки так себе, не больно густоваты… Не выдержал Славка, встал, ушёл. А в сердце что-то такое поселилось, неведомое ранее… Щемяще-сладкое, чему и названия-то нет.
Вечером пошёл Славка во двор детского сада, там, в беседке, окрестная молодежь собиралась. Нет, ничего такого они себе не позволяли, поэтому их оттуда и не прогоняли.. Просто уходили они от домов подальше, чтоб не мешать никому –кому спать, кому разговоры разговаривать. Потому что они там пели. Был у них гитарист – Юрка, взрослый уже, скоро в армию. Вот он-то и пел разные песни – Окуджаву там, Высоцкого, что-то на стихи Есенина. Особенно Славке нравилось, как он «За окошком месяц» поёт. Ну, иногда и свои песни пел, тоже хорошие, всем нравились. Кто-то подпевал, кто мог, конечно. У кого слух хоть какой-то да был. У Славки не было никакого. Его даже в музыкальную школу не приняли из-за полного отсутствия этого самого слуха. Она тоже туда приходила. Вот и сейчас – смотрит Славка, а она уже возле гитариста этого сидит… Мурлычет с ним что-то. Вот-вот… Уже на ушко ему что-то пошептала. Юрка кивнул и запел новую песню, только вот по радио была, а он уже и слова знает. «Последняя электричка» называется… Хорошая песня. Славка бы тоже все электрички пропустил, чтобы её сегодня проводить домой, да что там… Дом-то в нескольких шагах, дорогу только перейти.
Злился на себя Славка ужасно. Просто как в песне, что Кобзон поёт: «Я гляжу ей вслед – ничего в ней нет…» Нет-нет, а вот, есть! Иначе не замирало бы Славкино сердце, как только она во двор выходила. В игры она уже не играла, как же, взрослая! Но и Славка не мальчик ей там. Тоже, как и она, в десятый пойдёт. Только вот в школах они разных учились, это вот упущение… Раньше-то было всё равно, а теперь… Эх! Перевестись бы в её школу, все равно они почти рядом, метрах в двухстах соседствуют. Да что уж теперь, класс-то последний.
Весь день Славка её караулил. Просто, увидеть чтобы. А для чего ещё? «Привет», сказать? Больше-то сказать пока нечего…
Вечером мать отправила его поросёнку бачок с едой отнести, у самой спину прихватило. Ну, пошёл он. Только стал сарайку-то закрывать, вот тут их и увидел… Идут, обнявшись с Юркой. И не главной дорогой идут, мимо школы, а тайной тропкой, за сараями… На ней сарафанчик лёгонький, тапочки какие-то… У Юрки полотенце через плечо. Ясно… На пляже были, вот он весь день её зря и караулил. Видать, рано ушли. Славка-то их сейчас хорошо видел, а они его из-за сараев — нет. Смотрит Славка, и горько ему, и больно: они целоваться стали. Прямо по-взрослому так, по-настоящему… Что тут делать будешь? Повернулся к двери сарая, стал замком греметь, вроде закрывает. Спугнул, короче. Она сразу отпрянула, рукой махнула и побежала. А бежать ей аккурат мимо Славки… — Привет, Славка! – прокричала на бегу. — Ой, попадёт мне сейчас, весь день дома не была! «Так тебе и надо» — подумал Славка, а вслух сказал: — Хорошая вода, чистая? То есть, дал понять, что знает он, где они были… — А ты приходи, — засмеялась она. – Там компания такая собралась! «Знаем мы твою компанию – ты да Юрка», — хотел сказать Славка. Да ничего он не хотел, разве такое скажешь. Подумал только.
Утром на пляж пошёл. Компаний – сколько хочешь, только ни её, ни Юрки нет. Весь день проторчал на пляже, пришёл к вечеру. Мать, конечно: « Шляешься, не жалеешь меня совсем…» Ну, что они обычно говорят. Попозже пошёл в беседку. Там уж почти все собрались. И она, конечно. Грустная. Оказывается, Юрке повестка пришла, в армию идёт. Юрка позже всех пришёл, с гитарой. Говорит, всё, мол, народ, сегодня последний концерт. На отвальную всех приглашаю, приходите.
Славка не пошёл. Ещё чего, на Юркину отвальную идти. Чтобы смотреть, как она там с Юркой миловаться будет… Нет. Не выдержит он этого. Но к дому подошёл, спрятался за кустом. Окна на первом этаже, открыты, всё видно. Поют, танцуют, тосты какие-то говорят. Вот парни на крыльцо курить вышли. И Юрка с ними. А она-то где? Вытянул было Славка голову, а рядом кто-то и говорит: — Ты что? Шпионишь? Смотрит, а это Надюха, сестра Юркина, втихаря за кустом покуривает. — Если кому скажешь, — говорит, — убью! Мамка мне знаешь, что за сигареты… — Мала ещё ты курить-то… — Да я бы и не стала… Просто я вон по тому парню сохну. А он на меня – ноль внимания. — На меня одна тоже ноль внимания. Я ж не курю. — Ветка что ли? – спросила Надюха, отбрасывая окурок. – Фу, гадость… Сигарета гадость, а не Ветка. Только Ветка – Юркина, ты не заглядывайся… Она бесшумно вылезла из куста и смешалась с толпой на крылечке.
Славка тоже пошёл домой. Сел на скамейке, в дом не входил. Душа болела, саднила даже… Не знал он, что любить – это так больно. Знал бы – не влюблялся… Провожать на вокзал Юрку его не приглашали. Да и больно надо-то. Смотреть, как там Ветка с Юркой целуется, что ли? Видел он уже… Сердце снова защемило, как-то просто по нехорошему защемило. «Дать бы этому Юрке… Только он всё равно сильнее», — подумал Славка, не догадываясь, что это ревность в нем взыграла. Такая вот штука, всегда любовь сопровождает.
Когда Ветка с вокзала вернулась, он пропустил. Вечно мать со своим поросёнком этим. Покорми, да покорми. Вот и пропустил. А в беседку она не пришла. Да и кто пришёл, почти сразу все разошлись, скучно…
Так и прошел остаток лета незаметно. Да какое там уж лето, так, несколько дней осталось. Ветку он почти не видел осенью, так иногда, то в магазине столкнутся, то просто во дворе. «Привет», — и всё. «А что ты хотел? – думал тогда о себе Славка. – Ростом не вышел, силой тоже не Илья Муромец, на гитаре и то не умеешь…»
Зато умел Славка рисовать. Ну, пусть не как настоящий художник, а стенгазеты-то его всегда рисовать звали. Вечерами он рисовал Ветку. По памяти. А чтобы никто не спутал, внизу приписывал – Иветта Лисинская. И свой росчерк: это значит, художник — Славка.
Зимой Славка зачастил на каток. Знал, что уж там-то Ветку он всегда встретит. Она почти всегда по выходным ходила на каток. И, правда, встречал – весёлую, румяную, не подумаешь даже, что любимый чёрте где… Он её однажды даже домой проводил. Сам уже собирался, смотрит – Ветка тоже прокатные коньки сдаёт. — Давай, провожу, — грубовато сказал Славка. Не получилось по другому как-то. — Через дорогу, что ли? – улыбнулась Ветка. – Ну, давай, проводи, а то я через дорогу как раз боюсь…
Они шли вдоль их улицы, и Славка не знал о чём говорить. Молчал, сопел, пока Ветка сама не спросила: — Ты после школы куда? — Не знаю, — растерялся Славка. В институт ему с его тройками было не поступить. — Может, на завод, к отцу, а может в ПТУ, не знаю… Все равно через год в армию…. Вот про армию он зря сказал. Ветка сразу погрустнела, задумалась. А он, дурак, вот уж язык без костей, спросил: — Юрка-то пишет? — Да, — односложно ответила Ветка. Слишком быстро ответила, и сразу ясно стало, не пишет ей Юрка, а она страдает. «Надавать бы ему… по шее», – подумал Славка. Вот он бы писал. Он бы ей каждый день писал, и всё про то, как он сильно её любит… — А хочешь, я тебя в институт подготовлю? – вдруг спросила Ветка. Славка прямо дар речи потерял. — В …институт? Я? — Ну, а что — ты? Глупее других что ли? Вот по какому предмету у тебя… ну, неважно? — По русскому, — буркнул Славка.- Хуже всего по русскому. — Вот и давай заниматься вместе… Я на филфак готовлюсь. Заодно и сама повторю. Приходи завтра, ну, скажем, к пяти. Вечера только, — засмеялась Ветка. — Ладно… — буркнул Славка, не веря счастью своему. Ветка сама его в гости приглашает!
Только вот гостей–то никаких не получилось. Никто его чаем с пирогами не угощал. Встретила его сама Ветка, в строгом домашнем платьице. Крикнула куда-то: — Ба! Мы со Славкой заниматься будем, не мешайте, ладно? Сразу тетрадки разложила на столе, книжки, села рядом. Славка аж вспотел, так близко сидела Ветка, и пахло от неё чем-то нежным-нежным… — Слава, вот что. Ты на меня-то не смотри, давай больше в учебники, — строго сказала Ветка.
Занимались они всю зиму и всю весну до самых экзаменов. Славка и диктанты писал, и всякие сочинения, и правила учил… Но, вот странно, теперь уже не путал члены предложения и запятые со всякими тире и двоеточиями ставил, где надо.
Славкина мать говорила Веткиной бабке: — Ну, Иветтка, ну молодец она у вас! Просто рождена быть учительницей, просто рождена…. Славка-то по русскому из школы уже «четвёрки» носит, а за сочинение про подвиги какие-то «пятёрку» принёс! Ну, принёс, и что? Они с Веткой только недавно дома писали сочинение такое: «В жизни всегда есть место подвигу». Хотя Славка тут хотел бы поспорить: не было бы разгильдяев, и подвиги совершать было бы не надо… Не было бы места ему, подвигу-то. Но Ветка сказала: — Ой, да пиши ты… Всегда эта тема на экзаменах бывает.
И всего-то две «троечки» принёс Славка в «Аттестате» — по астрономии, да по обществоведению, вот как! Ветка же окончила школу с одной только «четвёркой» по физике, и дали ей медаль серебряную. В институт оба подали документы в педагогический. Мать Славкина аж ахнула. — Учитель, тоже мне! Но куда ещё было Славке? Только вместе с Веткой.
Конечно, факультет он выбрал себе посолидней, мужской такой – физвоспитание. Физической культуры, значит. Всё лето Славка готовился: на спортплощадке бегал, прыгал, подтягивался. Гантели себе купил, по утрам и вечерам всё их и выжимал. На экзамене по специальности (по этой самой физкультуре), Славке «пять» поставили. Тренер сказал: — Ну, ты парень, хоть и худой, а жилистый… Будем тебя в лёгкую атлетику готовить. А что? Славка и прыгнул выше всех, и пробежал быстрее всех, даже с барьерами, заборчиками такими. И в длину метнулся так, что комиссия рассмеялась: — Ты, парень, за стадион-то не улети! А уж «гранату» метнул – только свистнула она, а где упала, искали и удивлялись.
Ветка тоже поступила. Ну, она один экзамен только и сдавала – правила такие для отличников. Написала на «пять» сочинение, и всё, в институте.
В конце августа, в самые последние денёчки, отправили их в совхоз, помогать картошку убирать. Хорошо, что Славкин факультет вместе с Веткиным в одном совхозе оказался. Сначала картофелекопалка по полю прошла, потом девчонки за ней картошку подбирали и в ящики складывали. А ребята эти ящики в прицеп тракторный грузили, да отвозили в хранилище, да пустые ящики обратно привозили. Славка зорко смотрел, чтобы возле Ветки всегда ящики были – не бегать же за ними через всё поле… А жить их устроили в огромном сарае, неизвестно для чего предназначенном. Сарай был с окнами, новый, хорошо пах свежей стружкой… И тут Славка проследил, чтобы у Ветки сена было побольше в матрасовке, да в наволочке. Сарай был перегорожен пополам – женская и мужская половина. Славка проверил – чтобы ни у окна, ни у дверей Ветка не спала, сам ей место определил. — Какой у тебя кавалер, Ветка, — засмеялась её новая подружка Галя. — Да не кавалер это, — отмахнулась Ветка, — просто мы с одного двора. — А кавалер-то есть уже? Ну, парень есть? – спросила Галка. Хорошо, что Славка недалеко ушёл, услыхал… — Нет никакого кавалера. И парня пока нет… — вздохнула Ветка.
Чуть не подпрыгнул Славка. Чуть не заорал во весь голос. Просто музыку, самую лучшую музыку он услышал из Веткиных уст — «нет никакого кавалера и парня нет…». Пусть и случайно услышал, а случайно – оно ещё верней.
А как домой вернулись после совхоза, так и новости услышали. Оказывается, Юрка приезжал в отпуск, ходил тут в форме, да всякими значками хвастал, красовался… Гитару уже не брал, больше про армию рассказывал… — А ещё, — говорила мать, — его-то матушка рассказывала, что у него там девчонка появилась, говорят, красивая, куда как красивее Ветки. Только ты Ветке не говори, расстроится… Хмыкнул только Славка. Будет он о таком Ветке говорить. Ей уж, небось, девчонки дворовые всё растрепали.
И началась учёба в институте. У каждого по-своему. У Ветки всё больше лекции, да семинары, а у Славки, кроме этого, ещё и тренировки до седьмого пота… С Веткой виделся. Иногда в библиотеке или в буфете, а чаще всего они вместе в институт ездили, трамвая ждали. И под одним зонтом мокли, и в мороз пританцовывали, и первую сессию вдвоём переживали, но ничего, оба справились… Бывало, что и в кино ходили, только с ними всегда ещё Галка была.
А к весне Юрка пришёл. Отслужил, стало быть, отдал долг Родине. Ветку на свидание вызвал. Видел Славка, как они медленно по главной дороге мимо школы шли, за руки не держались, не обнимались, серьёзные оба. А через полчаса, ну, от силы, минут через сорок – уже обратно идут. Весёлые, улыбаются. Сник, было, Славка. Видно, все решили между собой, вот как. Только Ветка, вдруг рукой махнула, улыбнулась Юрке и побежала к своему парадному, а Юрка к своему дому прошествовал.
Скоро все узнали, что Юрка уезжает обратно на этот свой Север. Наверное, и женится. И вовсе не на Ветке. А на той самой девчонке, что там, на Севере, встретил. А Славка с Веткой дальше учиться стали. Им ещё о-го-го сколько всего нужно было изучить, а главное, сдать преподавателям….
Однажды, это уже курсе на третьем было что ли, вышел Славка в раздевалку после тренировки, а она сидит на скамеечке, сгорбилась так, скамеечка-то низкая. Испугался Славка. — Ты чего, Вет? Случилось что? — Ничего не случилось, — улыбнулась Ветка. – Просто тебя жду. Скучно домой одной ехать…
С тех пор они и в институт вместе, и из института… Славке иногда и не надо было к первой паре, но он всё равно ехал, Ветку сопровождал. А у Ветки порой занятия раньше Славкиных оканчивались, так она в библиотеке сидела до закрытия, а потом в его корпус шла, её уж и вахтёры знали.
Учились уже последний год, готовились к государственным экзаменам, Славка ещё и тренировался усиленно, когда объявили, что списки распределения вывесили. Они и толпились у этих списков, когда он увидел, что по дорожке в их спорткорпус изо всех сил бежит Ветка. Полы лёгкого плащика развевались, волосы лезли в лицо, но она даже не отводила их рукой. Славка выскочил ей навстречу. — Случилось чего? – спросил тревожно. — П…по…пос-мотри… Есть у вас посёлок Нижнереченский в списке? Посмотри, есть?- запыхавшись, едва произнесла Ветка. — Вроде есть, – неуверенно ответил он. — Посмотри внимательно! Оттолкнув его, Ветка ворвалась в холл и растолкала всех у списков. — Есть! Есть Нижнереченский! – закричала она. — Да что он тебе дался-то? – спросил, протиснувшись к ней Славка. — А то! Записывайся! Ну, быстро! Всё ребята, Нижнереченский занят! – победно крикнула она. — Я еду в Нижнеречеснский. И ты. Дошло? – сказала она, отдышавшись. — Мы едем с тобой в Нижнеречеснскую среднюю школу, там и спортивная есть, я узнавала уже! — Кто же это решил? – скептически спросил Славка. Надо же было своё мужское начало показать, а то вон — все смотрят. — Я… Я так решила …- тихо сказала Ветка, не глядя на него. – Потому… Потому что я просто не могу без тебя, Славка… Понимаешь?
Она шагнула к нему, и они стояли вот так, обнявшись, на виду всего факультета физвоспитания и не было среди них человека счастливее Славки, а может быть, его не было и во всём мире…
Прошли годы. Кто их считал, сколько… Вячеслав Васильевич стоял на перроне местного вокзала и ожидал поезда. Скоро-скоро приедут его «девочки». Отдохнувшие, загорелые, счастливые. В этот раз у него не получилось поехать на юг с ними, хотя он очень хотел. Что делать, спортивные соревнования, он –главный тренер. Вокзальное радио сообщило, что поезд прибывает. Из вагонов стали выходить люди. А вот и они! В лёгких открытых сарафанах, длинноногие, стройные – талии тоненькие широкими поясами охвачены…
Он бросился к ним, подхватил чемодан, обнял сразу обеих. — Девчонки мои дорогие, как я соскучился… Цветы и праздничный обед дома! — О, папа, ты научился готовить обед? — лукаво спросила Лилька, дочка любимая… — Или бабулю на помощь звал? Знаешь,пап, как мы хорошо отдохнули! — Ну, чуть-чуть звал, — сознался Вячеслав Васильевич.- А про то, как отдохнули, дома, ладно? У меня тоже есть для вас сюрприз! — Твои заняли первое место? — ахнула Иветта Юрьевна. – Нет, правда, Славка? Вячеслав Васильевич довольно кивнул головой, улыбнулся и мягко повернул своих «девочек». — Нет-нет, какой трамвай! Конечно же, на такси! Они шли вдоль платформы, занятые только друг другом и ни на кого и ни на что не обращали внимания….
…Этим же поездом, навестив престарелую мать, возвращался в свой северный город инженер одного из металлургических заводов Юрий Михайлович. Забросив лёгкий чемоданчик в купе, он вышел в общий коридор. Мимо окон уже проплывали знакомые с детства места, какие-то люди, приехавшие с юга… На секунду ему показалось… Да, нет, не показалось! Он даже перебежал к другому окну, чтобы ещё раз посмотреть на этих троих.
Первый брак его не удался, осталась дочь. Второй тоже…вот-вот даст трещину. Юрий Михайлович задумчиво достал сигарету и, спохватившись, вышел в тамбур для курящих. Поезд уже давно набрал ход, и сигарета истлела до самого фильтра, а он всё стоял и стоял в тамбуре. Как она тогда ему сказала, Ветка, когда он вернулся? «Извини, Юра… Я не буду счастлива с тобой… Я, наверное, за Славку замуж выйду… если возьмёт. Тем более, у тебя ведь уже и девушка там есть…».
Только вот про девушку-то он тогда соврал. Не было там ещё у него никакой девушки.Так, цену хотел себе набить… Юрий Михайлович выбросил окурок, который уже жёг пальцы, и, вздохнув, отправился в своё купе. Похоже, он всё-таки проиграл. Проиграл этому… Славке.
