Лари́са Алекса́ндровна До́лина — советская и российская эстрадная и джазовая певица, актриса; народная артистка РФ. Трёхкратная обладательница национальной российской музыкальной премии «Овация». Член партии «Единая Россия». Википедия Родилась: 10 сентября 1955 г. (66 лет), Баку, СССР
Ларисе Долиной — 66:
жизненная мудрость в цитатах: О карьере. В юности я много работала в ресторанах, это для меня была такая школа! Во-первых, память, во-вторых, способность подлаживаться к разным музыкантам, к публике, неважно, пьяная она или не очень. Я научилась быть гибкой. Сначала эта работа кажется ужасной, а потом ты просто привыкаешь, и всё. И вот ты уже закаленный артист. Кто-то скажет: я не могу за один вечер семнадцать раз подряд петь одну и ту же песню. А я могу.
О характере В возрасте где-то между молодой девушкой и мудрой женщиной я была просто как еж, ко мне невозможно было подойти, я взрывалась моментально. Постепенно, с годами, когда родила, я стала мягче, а теперь, когда стала бабушкой, стала еще мягче. Я поняла, что есть в жизни важные вещи, а всё остальное, как в «Погоде в доме», — суета. О главном в жизни. Любовь, верность, твое призвание, больше ничего. Всё остальное чушь собачья. Я ценю просто жизнь и всегда ее ценила, даже когда была ребенком. В семь лет я попала под машину. Перелом обеих ног и сотрясение мозга, полгода в гипсе. И тогда я стала понимать, как важно не сломать себе руки, ноги. Это было мучение: все гуляют на улице, а ты сидишь в гипсе. С тех пор я всегда тщательно выбираю дорогу, всегда осматриваюсь и ужасно боюсь мостовых.
О собранности. Быстрый взлет в любой карьере предполагает быстрое падение. А я шла очень медленно, поэтому взошла и там остаюсь. И теперь нельзя дать себе поблажку ни на один миг. Расслабишься на секунду, и всё, до свидания. Собранность — это самое важное, что должно быть у артиста. Если ты себя распустил, начинаются проблемы. А вернуться в форму труднее, чем ее потерять.
О внешности. Уже сколько лет я то худею, то поправляюсь. Конечно, это самоистязание, потому что это не мое, я всегда была пышной девочкой. В какой-то момент я под этот образ жизни подстроилась. Не разрешаю себе есть после пяти вечера, ну и всё, и успокоилась. Меньше весишь — лучше себя чувствуешь. Я занимаюсь пилатесом. Но главное, я научилась жить в гармонии с собой.
— Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? Я приду? Может, что-то принести с собой? – скрипучим дрожащим голосом спрашивал старик в трубку телефона.
Коричневый пиджак на нём знал лучшие времена, а теперь выгорел местами, потерся на локтях и по краю рукавов. Морщинистая шея торчала из ворота рубашки в мелкую голубую клетку. На широких чёрных брюках отглажены стрелки.
Он с полминуты слушал ответ, потом сказал: «Я скоро». Трубка легла на рычаг старого советского аппарата. Положил в карман пиджака пластиковую упаковку с таблетками и пошёл к двери.
Прямой старик лет восьмидесяти медленно и спокойно шёл по тротуару. Коротко постриженные седые волосы чуть вились, такая же седая щетина покрывал подбородок и щёки в крупных глубоких морщинах. Покрасневшие, словно выцветшие глаза слезились. Крупный нос с пористой кожей нависал сливой над верхней губой. Пройдя домов пять вдоль дороги, он свернул во двор и подошёл к кирпичной пятиэтажке. Нажал кнопки на кодовом замке у крайнего подъезда.
Его ждали, потому что никто в домофон не задал вопросов, замок открылся и старик потянул на себя тяжёлую железную дверь.
— По тебе часы сверять можно, — сказала сухонькая старушка, ожидая его в дверях квартиры.
Она немного горбилась, платье фасона семидесятых висело на ней, как на вешалке. Совершенно белые волосы спереди лежали волной, а сзади были заколоты валиком. Морщинистые мочки ушей оттянуты небольшими серёжками с красными камнями. Тонкие губы улыбались, и от внешних уголков глаз веером расходились морщинки. Для него не было на свете прекраснее её.
Снял ботинки в маленькой прихожей, сунул ноги в шлепки по размеру. Это она подарила ему много лет назад и оставила у себя для него же. В квартире мало что изменилось с тех давних пор, когда он пришёл сюда впервые.
***
Он увидел её на линейке на школьном дворе первого сентября, когда в школах страны ввели совместное обучение мальчиков и девочек. Юный семиклассник отчаянно влюбился, проявлял свои чувства дёрганьем за косички с коричневыми бантами или выбивая из рук портфель.
После окончания школы ушёл в армию на три года. А когда вернулся, сразу прибежал к ней. Дверь открыл мужчина в майке и широких брюках, а за его спиной стояла она, прижимая к груди двухлетнего сынишку.
Он развернулся и быстро побежал вниз по лестнице, спиной чувствуя тяжёлый взгляд мужчины. Вскоре женился и он. Сейчас не вспомнить — назло ей или себе. Через год родилась дочка. Но жить без любви невыносимо. Жена забрала дочку и ушла. Он не радовался и не скорбел. Просто продолжать жить и работать. И помнить ту, другую.
Однажды не выдержал и снова позвонил в её дверь. Мысль, что она могла переехать куда-то, в другой город, даже не пришла ему в голову. Он придумал, что скажет, если снова откроет мужчина в майке. Но в дверях стоял мальчик лет двенадцати, очень похожий на неё.
— А мама дома? – хрипло спросил он.
— Мам! К тебе. – Позвал мальчик, не сводя с него настороженных глаз.
Она выбежала с полотенцем в руках, в ситцевом халатике в цветочек. Увидела и замерла, а глаза вспыхнули радостью. Словно от солнца стало светло в узкой тесной прихожей.
– Вот. Пришёл… — Слова застряли в горле комом, сердце забилось часто-часто, а душа рванулась к ней обнять, прижать…
— Проходи. Я знала, когда-нибудь ты придёшь. Ждала. Скоро борщ будет готов, пообедаем.
Он снял ботинки, поискал глазами мужские тапочки и не нашёл. На вешалке висел её серый плащ и куртка сына. «Того, в майке, нет!» Сердце радостно подпрыгнуло в груди.
Они обедали, и мальчик украдкой поглядывал на него всё так же настороженно. Только когда сын вышел из кухни, он спросил:
— А ты одна? Знал бы, давно пришел.
— Муж погиб два года назад. На заводе авария произошла, пожар, – просто сказала, без сожаления и горя. – А ты?
— И я один. Давно. Жена ушла. Вышла замуж. Дочка его папой называет.
Взгляд её смягчился сочувствием.
— Ты не сердись на сына. Он отца любил очень. Сказал, что… из дома уйдет, если я выйду за другого замуж.
— Я не жениться пришёл. Тебя увидеть. Скажи и я уйду, и не приду больше. – А сам смотрел со страхом, вдруг и правда скажет.
Она смущённо опустила глаза, смахнула невидимую крошку со стола.
— Не скажу. У меня и подруг-то нет. Перестали приглашать в гости, когда осталась одна. За своих мужей, наверное, боятся.
В сердце всколыхнулась надежда, и он накрыл ладонью её руку.
— Ты ещё красивее стала.
— Ты знаешь… Я обещала сыну в кино сходить. – Она убрала руку и виновато улыбнулась. — Но ты приходи, потом.
Он стал приходить в гости. С начала редко. По большим праздникам. Когда её сын ушёл в армию, стали видеться чаще. Гуляли, ходили в кино, казалось, не смогут наговориться. Читали одни книги, обсуждали. Он приходил с цветами: зимой с гвоздиками, весной с ландышами, а осенью с хризантемами…
Она ждала, принаряжалась. Когда вернулся из армии сын, они уже не могли не встречаться. Просто гуляли по улицам, а когда шёл дождь, сидели в кафе.
— Вам, как всегда? – спрашивал официант, встречая их как старых знакомых.
Они глядели друг на друга и говорили, говорили… Глазами, молча.
Однажды она сильно заболела и впервые позвонила ему сама.
— Не приходи, не дай Бог, заражу.
Но он тут же примчался. Сварил бульон, напоил крепким чаем с лимоном и мёдом. Всё порывался «скорую» вызвать.
— Не надо, мне уже лучше. – Она слабо улыбнулась. – Соседка уколы делает. Обойдётся.
Засиделся у неё допоздна, уже не ходили троллейбусы и автобусы. Тогда и принял решение переехать поближе к ней, чтобы пешком дойти можно.
Когда её сын женился и она осталась одна, он набрался смелости и предложил сойтись, наконец, и жить вместе.
— Зачем? В нашем возрасте жениться, только народ смешить. Мы немолоды уже. И так видимся почти каждый день. Нам нечего делить, не из-за чего ссориться. А будет ли так потом? Стоит ли? – ответила она.
В прошлом году ему исполнилось восемьдесят. Пришла дочка и называла его на «вы». Внуки совсем взрослые, со своими жёнами. Один – преподаватель в институте, второй – играет в хоккей в составе сборной России.
Она тоже пришла. Его родные изумлённо смотрели на них. Они скорее напоминали влюблённых, чем старых друзей или любовников.
***
Он возвращался от неё в темноте, ежась от холода и устало шаркая ботинками по асфальту. Как не хорохорился, а возраст брал своё. Но душа не старела и не хотела сдаваться. «Сколько мне осталось лет, месяцев или дней? Кто из нас уйдёт первым? Как я без неё? А она как останется одна? Кто придёт к ней, когда станет плохо?»
Он доставал ключ от двери и не видел, как от дерева отделилась тень. Кто-то подошёл сзади… На один короткий миг голова взорвалась огненной болью и наступила темнота.
Его нашла соседка, когда вышла выгулять собаку перед сном. Из его квартиры пропали документы и деньги. Немного. Вор не знал, что у него нет ничего ценного.
Она пришла на похороны с двумя гвоздиками в дрожащей руке. Внук нашёл её номер на листочке у телефона, позвонил. Когда наклонилась над гробом поцеловать в бумажный венчик на лбу, одна слезинка упала на его веко. Ей показалось, что он моргнул. Словно из его глаз появилась последняя слезинка. Она ахнула и покачнулась.
На кладбище не поехала, сил не хватило. «Надо было поехать, посмотреть, где похоронят, вдруг не найду сама потом? — Запоздало переживала она по дороге домой. – Да, скорее всего не придётся искать. — Промелькнула предательская мысль.
Дома прилегла на диван. Вспомнилась её слезинка на его лице. Видение из далёкого прошлого возникло перед глазами, затягивая в сон. Видение ли?
Ей показалось, что позвонили в дверь. Она легко вскочила с дивана и побежала открывать. — По тебе можно часы сверять, – радостно сказала молодому черноволосому мужчине. Он поманил её за собой, и она, не раздумывая, шагнула за порог… Её сын поднял горсть земли и подошёл к самому краю могилы. С глухим стуком ком ударился о крышку гроба и рассыпался на мелкие крошки. Совсем рядом, со свежего холмика с венками вспорхнула птица и забила крыльями.
— Спи спокойно, мама.
Любовь бывает разная. Яркая и мимолётная, как падающая звезда, или тихая и тягуче долгая, как дорогое выдержанное вино. И только двое знают ей цену…
Прижитое дитё Игнатий Зубин, не переодевшись с дороги, не сменив армейскую форму на цивильную одежду, выбежал за калитку посмотреть на неожиданный сентябрьский снегопад, да так там и застрял…
Картина перед ним предстала прекрасная: по белоснежной ковровой дорожке, с коромыслом на плече, плыла румяная Люба Садкова… И как только её ни называли в школе — и Садок, и Садко, и просто Садчиха, и даже почему-то Сэд. А в результате получилось вон что: вся в узорах первого снега, по улице плыла чудо-красавица.
Игнатий подождал, полюбовался.
— Здравствуй, Люба! – сказал он.
— Привет!
— Ну, как наши дела?
— А ничего, спасибо!
— Помнишь, как я тебя за косы-то драл?
— Что-то путаете, молодой человек! Это я кое-кого за вихры таскала!.. На побывку или насовсем, товарищ младший сержант?
— А вы будто не знаете!
— Откуда ж нам знать? Мы люди работные. Все в делах. Мелочами не интересуемся.
— В таком случае разрешите доложить: срок службы оттрубил достойно, демобилизован в запас!
— А не рано? Только ж конец сентября на дворе.
— Никак нет! Всё в своё время и в свой час!
Они стояли друг против друга и улыбались. Так что, если посмотреть на них со стороны — из соседнего двора, к примеру, или из соседского окошка (как это сделала бабка Загилиха), то можно было бы смело сказать: пара что надо!
Бабка Загилиха так и подумала. Она сунула ножки в растоптанные за прошедшую зиму валенки и задами шустренько просеменила к соседям. К одним, ко вторым, к третьим.
— Что скажу! – заверещала она попеременно там, там и там. — Садчиха Любка с Игнахой Зубиным стоит и лыбится, что невеста! А у самой ить прижитое дитё!..
Во-от! Прижитое дитё на деревне! Извечнейший позор. Извечнейший стыд. И срамота.
В городе с этим попроще, как бы и неприметно совсем. Да и дела там нет ни до кого. Для деревни же подобные дети — беда и клеймо длиннохвостого чёрта. Будут их всю жизнь величать байстрюками, суразами и кропивниками, а матери их никогда не познают семейного счастья. Разве что какой пришлый мужчина найдётся или позарится никчемный местный алкаш. Вдову или разведёнку в жёны возьмут, а таких вот бесстыдниц — ни за что, никогда! И как такое понимать — как святейшую целомудренность нашей деревни или как варварство каких-нибудь средних веков — неизвестно. Да и рассуждать на эту тему никто здесь не рассуждает. Позорище, и всё! Стыдобище, и всё! И срамота!
У Любки Садчихи — прижитое дитё, а в деревне столько ожидающих счастья чистых, непорочных невест, а этот Игнаха…
Мать Игнатия Ульяна как увидела эту картину, так и обомлела. Правда, когда-то она души не чаяла в Любке, молилась тайком, чтоб та не выскочила замуж, пока не вернётся с армии этот балбес, не посватается к этой красавице… Но то ж было давно. Да и не замуж выскочила Любка, а где-то так… прислонилась. Ульяна о том не нашла даже нужным написать и сообщить Игнату. И вот вам, пожалуйста! Эта пройда стоит и улыбается как ни в чём не бывало, а этот телок ни о чём и не подозревает.
Ульяна мимоходом схватила лопату, побежала будто подчистить дорожку от нежданного снега, выглянула за калитку.
— Игнаша! — окликнула она загипнотизированного сына. — Подь сюда, дело есть!
— Какое дело! — спросил Игнатий, не отрывая взгляда от румяной Любы.
— Ну, дело и дело! Зайди!
— Потом, мам.
— Я только что-то скажу!
Но Игнатий…
— Давай, помогу! — сказал Любе, берясь за коромысло.
— Да ты что?! — расхохоталась та. — Погонам коромысло не к лицу!
— Погонам, Любаша, всё к лицу.
— Игнатий! — предостерегающе закричала мать. — Да что ж ты и получаса дома не побыл! Счас отец с фермы придёт, что скажу?
— Старался, чтоб быть тебе впору! Метр восемьдесят пять хватит?
— Вполне!
Вот такой дурацкий поворот…
Ульяна стрелой понеслась к Горошкиной Зинке.
— Зин! Беги парня свово от позору спасай! Его почтарька Любка уже подцепила!
Эта губы надула:
— Ну и пусть!
— Как же пусть? Соображаешь, что мелешь?! Она ж ему будет пудрить мозги!
— А мне что?
Ульяна брякнулась на стул, во все глаза уставилась на Зинку.
— Ты в своём ли уме? — прошептала. – Мы о чём с тобою всё время мечтали?!
А та в плач.
— А ко мне он зашёл? А, зашёл? Уже сорок минут как приехал! Зашёл?
— Так… если будешь форс свой держать, через год не зайдёт!
— Ну и пусть!
— Ну и дура!..
От Зинки Ульяна метнулась на хозяйскую ферму куркуля Дедищева .
— Иван! — запричитала она. — Наш Игнаха!..
— Да слыхал уж, слыхал. Раструбили.
— Что же делать?
— Ничего не делать. Ну, понёс коромысло, как и положено настоящему мужику. Ну, донесёт. И вернётся. Что за дела?
Иван о Любке некогда тоже мечтал, как о невестке. Работящая, ладная девка. Хохотунья, певунья, душа… Больно доброй душой оказалась… Иван обиделся за разбитую мечту и не простил. Потому-то и был абсолютно спокоен: Игнаха — весь в него. И, если даже когда-то и смотрел на эту гренадёршу, то скоро не захочет в её сторону и глянуть. Это при условии, если смотрел. Но об этом Иван что-то и не слыхал. О Катьках всяких, о Зинках — да (на Игнатия многие девчонки в деревне заглядывались). А чтоб про эту почтальоншу Любку — нет.
— Не гоношись, — сказал он Ульяне спокойно. — Иди, к вечеру стол накрывай. Скоро гости придут… Чего вы все так загалдели? Дела нету другого?
«Дела нету». Дел полно — зима вон идёт! Только ведь Игнахой Зубиным болели не только Катьки да Зинки. У Лизы Жавкиной, например, тоже был свой корыстный расчёт. У Верки Заножиной — тоже. А уж если, скажем, двум заядлым соперницам нужно срочно какую-то их общую с дороги убрать, они мигом становятся закадычными подругами.
И вот уже, взявшись под руки, они следом идут, и весело им — нету спасу!
— Осторожно, сержант! — с намёком Лиза кричит. — Там же скользко!
— Расшибиться можно нипочём! — вторит ей Вера.
А Любе всё это не очень приятно. Да и не привыкла она, чтоб кто-то ей воду носил.
— Отдай, пожалуйста, коромысло, — говорит она Игнатию. — Я сама донесу… ты всю воду мне расплескаешь.
— Расплескаю, ещё принесу!
— Да неловко мне как-то — без дела иду.
— Это мне должно быть неловко — не умею на коромысле воду носить. Но учиться-то надо? Надо! Ну и всё!
А с неба падает тихий первый снежок. На ресницах у Любы от смущения снежинки дрожат. А Игнатий сбоку всё поглядывает на Любу, поглядывает…
Люба, с тех пор, как родила, налилась и упруго, соблазнительно округлилась. Так что идущих следом Лизку и Верку с нею и сравнить никак просто нельзя! Измождённые долгим ожиданием какие-то козы, хоть и весёлые до не могу.
— Он же думает, что она всё ещё девка! — шепчет Лизка, давясь прям от смеха.
— А разве же нет?! — притворно-испуганно удивляется Верка. — Да ты что?!
И уже откровенно хохочут.
И за окнами деревенских домов, что вытянулись по обе стороны улицы, — всё светлые, добрые лица. И все они, провожая взглядами Игнатия с Любой, ждут чего-то небывалого и необыкновенного. Перемигиваются да перешёптываются. И вот ведь, что дико — все добрые. Они же для любого байстрюка отдадут самое лучшее, у своих отберут. А вот ждут конфуза, позора, беды. Целомудренно ждут, терпеливо… И торопливо выбегают из своих подворий, тоже следом идут…
Показался и дом Любы. И мальчонка этот, года полтора, в чёрной шубке. Ковыряется палочкой в первом снегу у калитки. Хорошенький весь из себя, синеглазый.
Лиза Жавкина, всех обогнав, бросается к нему, поднимает на руки и нежно тискает, целует.
И тогда Игнатий Зубин медленно опускает коромысло с вёдрами на землю, смотрит на Любу.
— Неужто? — говорит.
И Люба, зардевшись, согласно кивает.
И собравшимся вокруг уже хочется плакать. Лизе, что опускает мальчонку на белую землю, тоже.
Эх, деревня, деревня, деревня моя!..
— Ну-к, Иван, подойди-ка сюда, — говорит сразу возмужавший Игнатий, и вынимает из кармана солдатских брюк малюсенькую жёлтую легковую машину.
— Он не Иван, — чуть слышно шепчет красавица Люба. — Он Игнатий.
— А писала, что, когда под сердцем носила, после моего призыва в армию, в честь моего отца хотела Иваном назвать. Да и я ему в письмах слал всё время приветы как Ивану.
— А потом подумала, пусть будет сюрприз. Разве плохо — Игнатий Игнатьевич Зубин?
— Звучит! — расплывается в улыбке высокий младший сержант, опустившись на корточки.. — Ну-ка, иди к папке, сынок!
