Отец молодой привез пятилетнего сынишку к бабушке своей жены. В небольшой поселок. Жена работала, а он был в отпуске. Ехать не на что. Да и некуда. Родню жены знал плохо. Поэтому поездку в поселок считал подвигом – со своей стороны. Опасения, что психологически будет тяжело, не оправдались. Пожилая женщина оказалась радушной и милой.
Самое интересное в незнакомом доме – это уклад. Как живут? Какие порядки и привычки? Характеры какие? Бабушка сразу начала возиться с ребенком. И ее манера общения его заинтересовала.
Он заметил, что она всячески избегает резкостей. Например, ему раньше его родители говорили: не будешь есть – останешься маленьким, чахлым и бессильным. И как самое страшное: над тобой все станут смеяться. Или: не ляжешь спать, тебя Бабай заберет и в лес утащит.
Было страшно, что явится какой-то бородатый лесной мужик и утащит в свою нору. Страшно и неприятно, что над тобой все мальчишки будут смеяться, называть слабаком и тиранить.
А здесь – ничего подобного. Сели читать, и бабушка как-то незаметно для ребенка показала ему буквы. Детская память легко их схватила. Игра с незатейливыми правилами. Результат потрясающий: мальчик примерно на второй день узнавал половину букв.
Причем все действия сопровождались похвалой: надо же, какой ты умный! Так пойдет дальше – ты и читать научишься. Что-то в этом роде.
А у него в детстве все было иначе. Ему говорили: не научишься читать – дураком останешься. Все умные, а ты один глупый. И тебя на работу никуда не возьмут. Будешь дорогу мести.
И ему начало казаться – позже – что дорогу метут глупые, те, которые не умеют читать. Они в школе плохо учились, вот с грязью возятся. Можно запросто бросить ненужную коробку или банку на дорогу – пусть глупые и тупые убирают: они это заслужили. Примерно так.
А бабушка жены все делала иначе. Она упирала на «ум» ребенка. Запомнит пару букв – она и нахваливает. Поощряет. Конечно, процесс долгий. Но учиться быстро не получится. Это только реклама обещает, что через два месяца по-английски заговоришь, если их программу купишь.
Сделает ребенок первый шаг – бабушка и похвалит. А потом про это «забывают» — до следующего шага. До следующей игры. И снова небольшая порция похвалы.
То же самое и с едой. Никаких войн, наступлений, атак и угроз. И никаких наказаний. Криков и оскорблений. Его, когда он был маленький, за руку выдергивали из-за стола, когда он отказывался есть суп или кашу. Тащили в угол и не позволяли выйти.
Он стоит, плачет, а грозные лица и сердитые голоса приказывают: стоять, потому что ты плохой и капризный. Тебя Бабайка заберет. Ты останешься маленьким и бессильным. И мальчишки будут бить тебя на улице.
А тут иначе. Как-то по-доброму. Без насилия. За стол ребенка не тащат, и не вытаскивают. За столом по рукам не колотят. Мирно, спокойно и как-то уважительно, если так можно выразиться.
Трудно рассказать, но бабушка делает так, организует время ребенка, что он сам садится за стол и ест. И снова небольшая похвала, снова добрые хорошие слова.
Теперь про сон. Ребенок ложится. Бабушка читает до тех пор, пока он не уснет. Без требований и скандалов.
Идут по улице. Мирный разговор. Общение с ребенком у бабушки на первом месте.
У него все было иначе: родители заняты разговором друг с другом. Ребенок, по их мнению, маленький и глупый. Пусть бегает. Потому что ему набегаться надо. А мы ему приказывать будем: сюда не ходи, это в руки не бери, постой – я тебе говорю – постой!
Всё, я с тобой больше гулять не пойду. Ты вернешься с прогулки и сразу ляжешь спать. Так с ним общались. И он со своим сыном.
А тут тихо и мирно. Мальчик может побежать. О чем-то рассказать – наивное на своем детском языке. И его выслушают до конца. И собственное мнение сформулируют. И фразы короткие, понятные, без зауми.
И в то же время без агрессии и взрослого поучительного высокомерия.
Прожили дней десять. И мальчишка стал иным. Ровным – что ли. Спокойным. И личико у него сделалось «разумнее».
— Кажется, наш сосед — и не человек вовсе! Дверь он никому не открывает, на улицу только ночью выходит, лица не показывает! — шептала возле подъезда Нинель Алексеевна.
При этом она опасливо покосилась на окна третьего этажа, словно боялась, что ее услышат. Они были плотно занавешены. Женщины, стоящие рядом с ней, тоже разговаривали вполголоса. Мол, права Нинель!
Вышеупомянутый сосед жил тут уже год. Его дорогой автомобиль, большой, темного цвета, стоял под окнами. Чем занимается, неизвестно. Живет ли с ним кто-то еще — непонятно. А главное — не видели его ни разу!
Нет, со спины, да. Когда к машине шел. И то был всегда то в капюшоне, то в очках и в бейсболке. Пробовали исхитриться — прийти в гости. По доброте.
Несколько раз штурмовали нелюдимого соседа. Причем точно зная, что он дома. С пирожками там, печеньками. Только бесполезно. Двери он никому не открывал. А почему? Вот этот вопрос и беспокоил проживающих в девятиэтажке.
— Дело тут нечисто. Определенно. Люди нормальные открывают дверь соседям. Здороваются. Появляются на улице. А этот? Тут бабка Дуся, она ночью весной не спит из-за ноющей спины, рассказывала, что он с магазина ехал с пакетами. Видано ли дело? Люди нормальные в магазины днем ездят! — продолжала Нинель Алексеевна.
— А кто он? Если не человек? — прижав маленькие пухлые ручки к двойному подбородку, с ужасом произнесла подруга Нинель, Зинаида. Росточком она было 1,50, вся такая кругленькая, беспомощная, в магазины и то муж ходил, поэтому перспектива встречи с чем-то неизведанным пугала сильно…
— Понятное дело кто! Вампир. Они света боятся! Я-то знаю. У меня внук, Сенька, вечно фильмы про них смотрит, сколько бы родители не гоняли. Ох и страшные они там! Лица белые. И если человек побежит, вмиг догонят. И прыгать могут даже до 9 этажа.
Так что ты, Зинаида не радуйся, что выше нас всех живешь! — покачала головой одна из присутствующих, Лидия Ивановна. После ее слов Зинаида закатила глаза и без сил прислонилась к перилам. Видимо, представляя себе, как ночью к ней на 9 этаж ползет новый жилец.
Все это слышала девушка Саша, она стояла на балконе второго этажа. Там же, возле ее ног, лежал мопс по кличке Пряник.
— Совсем наши тетеньки с ума посходили. Слышь, пес. Жара, видно на них действует, — усмехнулась Саша, тряхнув темными кудрями. Она жила здесь с родителями. Те сейчас находились у родни, уехали на два месяца погостить.
И девушка, работающая удаленно, была предоставлена сама себе. Ну, и Прянику, как она любовно называла собаку. Молодой человек бросил ее. Поэтому мужской пол Саша предпочитала обходить стороной.
Нет, она не поставила на себе крест, просто… Больно это очень, когда тебя бросают. И очень обидно. А еще душа болит. И ее не перебинтовать средствами из аптечки.
Саша чуда попросила. Но его все не было. Вот и верь в них после этого! Тот самый таинственный сосед жил выше ее. И слова тетенек у подъезда немного заставили задуматься.
А ведь и правда, она его тоже ни разу не видела! Только со спины! В ту версию про вампиров Саша не верила, конечно. Однако задумалась, отчего же он и правда днем на улице никогда не появляется?
Саша попыталась вспомнить соседа. Выходило, что это достаточно молодой мужчина. Она тоже однажды ночью не спала и глядела на звезды.
А тут он приехал. Походка пружинистая, фигура спортивная. Не больше сорока лет. И неизменный капюшон, хотя была ночь. Говорят, все тайное рано или поздно становится явным.
Так и тут. А началось все с того, что Сашин мопс, Пряник, гулял с ней во дворе. Рядом носились соседские дети. А Саше нужно было документы дома забрать. Она и попросила Полинку, соседскую девочку, за Пряником приглядеть.
А сама домой. Тут еще на домашний телефон родители позвонили. В общем, на улице она не через две минуты очутилась, как планировала, а позже.
Ни детей, ни мопса в зоне видимости не оказалось. Паники не было, он же под присмотром. Потом пригляделась — Полина с мороженкой идет.
— Поля, а Пряник-то где? — обратилась к ней Саша.
— А у подъезда же он был. Мы пошли за мороженым, а он с нами не хотел идти. И мы его тут оставили с девочкой. Пришли — нету. Он разве не зашел домой? — наивно посмотрела на Сашу шестилетняя малышка.
И кого тут винить? Себя? Детей? Ругала себя, конечно, Саша, оббегая вокруг дома. Пряник был неуклюжим. Бегать не любил. И точно бы никуда не помчался. Он шума боялся. И вообще всего. Любил нежиться, чтобы ему брюшко чесали да вкусняшками кормили. И как сквозь землю провалился!
Вышеупомянутая Нинель Алексеевна предположила, что мопса мог кто-то из ребят просто погулять взять.
— Вернут потом. У нас же во дворе все свои! Ну, или почти все! — вздохнув и с опаской снова поглядев на окна третьего этажа, проговорила она. Потом добавила: — Я, Сашенька, думаю, что у него там комната Синей Бороды! Он, наверное, девушек завлекает, а потом их… Того.
— Кто? Кого того? — машинально спросила Саша, которая кроме как о собаке, ни о чем другом думать не могла. — Да я про соседа! — откликнулась Нинель Алексеевна.
— Да что вы как маленькие! Ерунду говорите! — всплеснула руками девушка и унеслась.
Наступила ночь. Саша сидела, как на иголках. Она зашла домой погреться. А потом снова решила идти на улицу, искать мопса. В этот момент подъехало знакомое авто. Свет от фонаря совсем почти не проникал. Тот же капюшон.
И тут мужчина замер. Обернулся в сторону. Сделал несколько шагов, нагнулся. Снова пошел к подъезду, что-то держа на руках. Проезжающая машина осветила его фарами.
Саша вскрикнула. На руках таинственного соседа была ее собака! Больше она не думала ни о чем. Ни о вампирах, ни о комнате Синей бороды. Как была босиком, понеслась вниз, даже тапочки не надела. Вылетела в темноту двора. Они почти столкнулись.
— Это мой! Отдайте! — Саша протянула руки. И счастливый Пряник стал облизывать лицо хозяйки.
— Да я и собирался его вам отнести. Оставил бы у двери, позвонил вам. Я видел из окна эту собаку. Просто шел, смотрю, пищит кто-то. Его девчонка какая-то все по двору водила. А потом с ним вниз пошла. Я думал, родственница ваша, — отозвался сосед. Голос у него был бархатистый, ласкающий слух.
— А… Я его с детьми оставила. Они, видно, наигрались да отпустили. Вот он домой пришел. Бедолага. Никогда больше так не сделаю. А вам… спасибо, — ответила Саша.
Возникла пауза. Девушка думал, что сейчас они вместе войдут в подъезд. Но ее собеседник стоял, отвернувшись.
— Вы идете? Домой? — спросила Саша. Она увидела, что возле машины стоят пакеты с едой.
— Нет. То есть…. Я спросить хотела. Вы извините меня. Простите. Но… Тут… Наши соседки. И я… Второго шанса не будет. Почему вы всегда ночью ходите? Вы же нормальный человек, а про вас всякие небылицы сочиняют, — Саша и сама не понимала, откуда в ней смелость взялась это произнести.
Сказала и тут же пожалела. Мысленно отругав себя за бестактность. Человек доброе дело сделал, а она с расспросами лезет.
— Вы действительно хотите это знать? — последовал ответ. Саша кивнула. Он пошел к подъезду. И ее повел за руку. На первом этаже ярко горел свет. Незнакомец снял капюшон и обернулся к Саше. И она вскрикнула. Зажмурилась.
Потом открыла глаза и покраснела. Он стоял и смотрел в сторону. У него были удивительно красивые глаза. Большие, прозрачно-синие в обрамлении пушистых ресниц. А больше ничего не было. Точнее, было. Но в шрамах. Как будто актер отошел со съемочной группы. Вот сейчас подбежит гример, смоет все это и…
— Простите…. простите меня,- прошептала Саша.
— Теперь понимаете? Такая реакция — у всех. Даже еще хуже. Поэтому мне нет смысла показывать себя людям. Вы идите домой. А я за пакетами вернусь. Прощайте.
Дома Саша долго гладила уснувшего Пряника. И думала, какого это, жить вот так. Когда твое лицо вызывает у окружающих только страх. Может, любопытство. А ты прячешься, словно зверек…
И на следующий день она, взяв Пряника, стучалась днем в знакомую дверь.
— Откройте! Пустите меня! Мы вдвоем. Я знаю, вы дома. Я будут стучать. А потом сядем на лестницу и будем ждать, пока не откроете! — кричала она.
Дверь распахнулась. Он, как и вчера, отворачивался от нее. Мопс, кряхтя и забавно переваливаясь на ножках, пошел исследовать территорию.
Это была красивая квартира. Уютная. И Саша продолжала сюда приходить. Так началась их история дружбы, переросшая потом в любовь.
Когда Саша поняла, что дороже вот этого Ярослава нет никого. И на улицу с ним вышла. Он был без кепки и очков. И люди глазели, и пальцем показывали. А они стояли. Удивительно красивая девушка с собачкой на руках и мужчина, столь красивый душой.
Он рассказал потом, что случилось. Авария. Семьи — жены и сына — не стало. Жил. Фирма была, занимался ею друг, он перестал выезжать. Даже квартиру сменил. Думал, все, жизнь прошла. Куда еще? С такой внешностью?
Но спасает любовь. Она все равно творит чудеса. И любишь человека любым. Что яркая обертка? Содержимое-то важнее. Главное — дождаться, когда придут и полюбят. Просто так. В один прекрасный день…
Невеста из дома престарелых или «Скажите, что я умерла.»
Как можно испытывать сердечные эмоции в возрасте за 60? Нет, если есть муж или привычный партнер — без вопросов. Прикипели старички друг к другу. Но начинать новые отношения?
Татьяна Николаевна заселившись в дом престарелых, словно в далекое прошлое попала. Это когда она замуж вышла да с мужем Иваном в семейном общежитии комнатку получила. За стенами — справа, слева кипели отношения, страсти других молодоженов. Иногда стонали по ночам в унисон, а потом смущенно хихикали на общей кухне. Дефицитом было многое, кроме молодости и любви.
Родилась дочь Маша и им дали отдельную двухкомнатную квартиру. В общежитии было весело, но каким великим оказалось счастье «семейного одиночества»! Покупка скромных табуреток, кухонных полотенчиков в тон занавесок — все было праздником.
Дочь Маша росла замкнутой девочкой. Трудно находила подружек. Еще сложнее выходило с кавалерами, когда наступило девичество. Умница-красавица, как виделось родителям, а желающих проводить, в кино пригласить не было.
Маша говорила, что ей до лампочки, на самом деле страдала еще больше уходя в комплексы. Паша, которого привела познакомиться, родителям не глянулся: он производил впечатление какой-то непромытости, гораздо более неприятной, чем холостяцкая неухоженность.
Но взглянув на приятно взволнованную 30-летнюю дочь, отец с матерью промолчали. Потом меж собой перетерли: парень из деревни, живет в рабочем общежитии — вот и выглядит так, без женской руки.
Да, Маша библиотекарь, он токарь и, возможно, ни одной книги не прочел, но сколько примеров, когда люди с разным уровнем образования счастливы!
Паша переехал к ним, но о женитьбе не заговаривал. Иван крепился, хотя чувствовал оскорбленность за дочь. Конечно, можно было поставить удалого молодца перед выбором: или женись или вон пошел! Ну, уйдет, и будут они опять слушать, как дочь тихонько плачет у себя в комнате.
«Помогла» беременность Маши. Пашка, на удивление, сразу сказал: «Ну тогда че… Пошли запишемся.» Татьяна с Иваном его тогда чуть не расцеловали.
Он так и жил гостем-потребителем, отсылая часть зарплаты в деревню (семья Паши была многодетной и слегка пьющей), громко чавкал, не умел выражать мысли и создавал вокруг себя беспорядок, но к нему привыкли. Он был отцом их внука, а это уже требовало уважения.
Страшно было другое. Не имея причин для авторитета, Павел создавал его искусственно. Он поселил в душе Маши чувство долга перед ним — мужем, укрепил ее чувство собственной неполноценности и развил ощущение вины.
Чуть что, притворялся обиженным — не тот суп, не так посмотрела, не тот канал по ТВ включила (молодые имели телевизор в своей комнате). Он только ключ в скважину вставлял, а Маша уже летела навстречу с угождающей улыбкой: тапки подать, спросить, когда подавать ужин.
Сыном не интересовался. Когда тесть попросил помочь разобрать гараж, демонстративно уехал на выходные в деревню. А Машка нервничала: вернется-не вернется. «Да куда он денется от теплого толчка?!»- вспылил Иван. Именно тогда у него случился первый сердечный приступ.
Перелистывая прошлое, Татьяна Николаевна, понимала, что Машу с мужем следовало отселить. Переживали, что он ее совсем к ногтю прижмет. Внук Леша, был уменьшенной копией отца. Такой же с низким лбом и упрямым взглядом.
Не любил слушать сказки. Из настольных игр признавал только хоккей. Подрос, купили игровую приставку — вот это оказалось его. Так, не жили, а перемогались они — старшее поколение.
Отец умер внезапно, в 60 лет. Сидел, читал газету. Таня подумала- уснул, а Ваня навсегда ушел. Последующие 10 лет Татьяна Николаевна не жила, а существовала потому, что у зятя прорезался голос, а дочь не уставала ей шептать: «Мама, он же мужчина!»
Старушку «подселили» к взрослеющему внуку — никакого покоя. Если все были дома, Татьяна Николаевна уходила сидеть возле подъезда на скамейке. Даже в непогоду, одевшись потеплее.
Когда дочь, пряча глаза, заговорила с ней о доме престарелых, не сразу поняла: «Разве такое возможно, если ты не одинока и не инвалидка?» Дочь заторопилась словами, что будет ее навещать, а тут мальчишка растет, скоро девчонок водить начнет.
А Татьяна Николаевна не приюта испугалась. Она не поверила своему счастью, что есть возможность уйти куда-нибудь подальше от этой антисемейной жизни. Оказалось, если есть «знакомство» — можно.
Так 70-летняя Татьяна оказалась, словно в общежитии, как когда-то. С той разницей, что теперь дефицита не было, но и любовь с молодостью давно стали не для нее.
Дом старости был не самым страшным местом на свете. Чистота, приветливый медперсонал. Проснулся, умылся, а за тебя уже подумали, что на завтрак подать. И весь день расписан. В просторном холле огромный телевизор, есть молельня, комната досуга. Старикам измеряли давление, раздавали лекарства по потребностям.
Тяжелая доля, конечно, у тех, кто не мог сам себя обслуживать. Татьяна Николаевна, как и две ее соседки по комнате, была из «мобильных.» Калякали о том, о сем. Устраивали постирушки, читали, слушали вместе со всеми какую-то лекцию.
Сначала раз в неделю, потом реже, приезжала ненадолго дочь. Татьяна Николаевна с грустью видела, что девочка ее постарела и духом угнетена, а как помочь — сама долю выбрала.
Себя она не понимала. Жилось ей здесь гораздо вольготнее и разнообразнее, а душа тосковала. Наверное, по жизни с мужем, по тем годам, когда в своем доме хозяйкой была…
Оказалось, можно выходить гулять в сквер, что рядом с учреждением. Она стала «убегать» тайно от своих соседок — уставала постоянно быть в обществе обязательных людей.
Весна радовала разгаром. Чистое небушко, ласковое солнышко. Она часами сидела на скамье, читая. Однажды испугалась — ей в колени ткнулся мордой здоровый пес. Но тут же послышалось:»Гриня, не шали!» Гриня? Татьяна Николаевна заулыбалась.
Хозяином Грини оказался крепкий такой старичок, приятно простиранный и отутюженный. «У вас заботливая жена,»- не смолчала Татьяна Николаевна. Оказалось, была жена, но ушла туда же, где ее муж Иван был.
Старики разговорились. Вернее, Антон Петрович: о сыне и внуках, живущих в другом городе, о своем увлечении оригами и чтением. О том, как ведет хозяйство в свои 72 года.
Татьяна промолчала, что «приютская.» Он вызвался ее проводить, куда скажет, но она отговорилась. И тогда Антон Петрович назначил ей самое настоящее свидание: » завтра, на этом же месте, в этот же час.»
Остаток дня Татьяна Николаевна провела в молчаливой задумчивости, а утро встретила в возбуждении. Исполнив все обязательное по плану учреждения, она перебрала свой гардероб под удивленными взглядами соседок. Рассердилась на себя и просто причесалась потщательнее.
Встречи двух одиночеств стали правилом. Он всякий раз приносил ей шоколадку или апельсин. Они бродили по скверику с Гриней или без него. Она ему многое пересказала, кроме одного — откуда приходит на их приятные свидания.
Однажды, слово за слово, Антон Петрович признался, что очень соскучился по пирогам. Не из кулинарии, а из домашней духовки. Спросил, не мастерица ли она и хватает ли силенок у плиты стоять? А Татьяна вдруг заплакала.
И мастерица, и ноги держат, а только… сирота она, приютская, хлам ненужный. Решительно поднялась, чтоб уйти и навсегда прервать такое дорогое ей знакомство.
Гриня раньше Антона Петровича ее задержал, ухватив за платье. К концу лета Татьяна Николаевна покидала дом престарелых. До радостного дня она не раз успела побывать в доме Петровича и пирогами его побаловать.
Он увлек ее оригами, и она признала, что это настоящее искусство.
Персонал настоял, чтобы все было торжественно: не каждый день выдают «воспитанниц» замуж. Не важно, что без ЗАГСа.
«Молодым» подарили два уютных клетчатых пледа, посидели за столом к которому Петрович притащил тортики. Пожилые «девушки», из тех, кто пободрее, наверняка завидовали, но счастья желали от души.
А еще удивлялись: почему нет дочки? Татьяна Николаевна сослалась на ее занятость. На самом деле она отказалась сообщать главврачу адрес своего нового места жительства и попросила не информировать дочь о переменах в своей жизни.
Поскольку женщина абсолютно дееспособна, ее право уважили. На прощание Татьяна Николаевна, руководствуясь отнюдь не обидой или потребностью мести, сказала: «А дочке скажите, что я умерла. Так всем спокойнее и удобнее будет.»
Нюрочка Счастливцева Олег Букач За ночь зима сама себя узорно украсила. Снег пошёл ещё с вечера, и к утру его столько навалило, да так ещё прихотливо, что утреннее солнышко залюбовалось всем, что было вокруг. Пухлые шапки и шапочки, драгоценно сверкая, были повсюду. Даже на старых рябинах каждая веточка и пожухлая гроздь ягод были в дизайнерских головных уборах.
А тут ещё грудастые снегири, надев ярко-красные рубашки и туго натянув их спереди, почирикивая, склёвывали ещё более тёмные от спелости и мороза ягоды.
А мороз был таким… таким хрустально-стройным каким-то, отчего всё вокруг тянулось к невозможно высокому и синему небу и само собою любовалось.
Вот как сегодня хорошо было на улице. А Нюрочка видела всю эту красоту из окна. Надеть бы быстро – быстро пальто и шапку и выскочить в эту красоту во дворе, но – нельзя.
Потому что Нюру наказали. За драку. И сейчас она сидит в своей спальне и ждёт-томится, когда её к себе вызовет заведующая. А Ан Ванну в детдоме все боятся, хотя она не только не дерётся, но даже и не кричит-то вообще. Когда воспитательница им перед сном читала про Мороза — Красного носа, как он «обходит владенья свои», то Нюрочка глаза крепко-крепко жмурила, чтобы лучше его увидеть.
И всё ей казалось, что это Ан Ванна идёт в красной шубе со своею палкой по коридорам их детдома, медленно поворачивает голову и, даже не раскрывая дверей в спальни, всё-всё видит.
Иногда останавливается и гулко, на весь коридор рокочет: «Спим все, спим, а не разговариваем, а то я обижусь и что-нибудь страшное с разговорчивыми сотворю!..»
И Нюрочка боялась, боялась и слушалась. Укладывалась на правый бок, руки совала под щёчку, как воспитательница учила, и опять крепко закрывала глаза. Так крепко, что внутри перед этими глазами начинали расплываться красные, жёлтые и зелёные круги.
А теперь вот, самым ранним утром, Нюрочка совершила преступление и теперь послушно ждала наказания, сидя на своей кровати и зажав ладошки между колен.
Сидела и ждала, когда дежурный пробежит по коридору, распахнёт двери и сразу прямо, не переводя дух, прокричит в комнату, даже ещё глазами не найдя Нюру, потому что знает наверняка, что та здесь.
Сидит и ждёт. «Счастливцева! К директору!!.» Потом оближет пересохшие от бега и значимости своей миссии губы и уже сочувственно почти добавит: «Иди, Нюр! Ан Ванна зовёт…»
И прибежала. И всё так и сделала. И пошла Нюрочка на «расправу» по гулкому пустому коридору, в конце которого была дверь с красной табличкой, на которой золотыми буквами было написано: «Заведующая детским домом, кандидат педагогических наук Несчастливцева А.И.»
Нюрочка когда эту табличку прочитывала, то всегда про одно и то же думала: «Почему Ан Ванна «кандидат»? Она давным-давно уже сама «педагогическаянаука»…
В этот раз было так же: Нюрочка опять, перед тем как зайти, это самое подумала, а потом вошла, предварительно стукнув в двери костяшками пальцев.
Ан Ванна сидела спиной к окну за своим «очень письменным» столом, заваленным папками с бумагами, справа от которого на отдельном столике пристроился «ноутический бук». Так Ан Ванна называла своё канцелярское хозяйство.
А слева возле этого стола стояла знаменитая палка Ан Ванны, с которой она никогда не расставалась, а ходила, грузно опираясь на неё, и та, своим резиновым башмачком на самом кончике, жалобно поскрипывала при каждом шаге.
Нюрочка даже думала, что «педагогическая наука» и спит с этой палкой в обнимку. И во время сна палка даже главнее, чем Ан Ванна.
Вошла, значит, Нюрочка и только сейчас до конца поняла весь ужас содеянного ею нынешним утром, ибо драки в их детском доме «категорически не приветствовались и жестоко карались».
— Дрысьте, Ан Ванна, — прыскнула Нюрочка от самых дверей и руки лодочкой сложила перед собою, устремив очи долу. — Здравствуй, здравствуй, Нюра! – пророкотала директор, отрывая глаза от экрана и прочно устремляя их на Нюрочку, всю целиком.
– Ну, повествуй. Отечественная педагогика готова выслушать твою версию…
Нюрочка ничего, конечно, не поняла, но забоялась вся ещё больше и замолчала ещё пристальней.
— Нет уж, подруга моя лучшая, ты даже не рассчитывай, что отмолчишься, как в саду отсидишься и в этот раз, — продолжила Ан Ванна.
– Пока не расскажешь, за что ты так зверски (слава Богу – не до крови!) избила своего сотоварища по спальне Анну Завидову, я тебя из этой обители (директриса широко развела руками вокруг, показывая свой крошечный кабинет преступнице во всём его величии) воспитания не выпущу.
И чтобы Нюрка не сомневалась в серьёзности её намерений, она встала из-за стола и прохромала, забыв у стола трость, к дверям, которые и заперла на ключ, сунув его в бездонный карман своего кардигана.
Нюра поняла, что отвечать придётся и фокус с «хроническим молчанием» ныне не пройдёт:
— Я не могу вам сказать, Ан Ванна. Это тайна такая. Наша с девочками.
— Анна! – сразу на октаву выше взяла Ан Ванна.
– Неужели ты до сих пор не поняла, что скорее древнеегипетский фараон Тутанхамон Четвёртый расскажет, как он угнетал свой древнеегипетский народ, чем одну из твоих тайн хоть кто-то посмеет у меня вырвать?
Я – мировое кладбище таких тайн, узнав о которых, сам Создатель бы удивлённо поднял брови и, сочувствуя мне, покачал бы головою. А потому – рассказывай не медля, ибо мне нужно раскрыть ещё два преступления, а завтрак уже скоро!..
Железобетонной логике Ан Ванны Нюрочка противостоять не могла, да и не смела, а потому приступила сразу к сути, то есть, начала теребить подол своего платья.
Но Ан Ванна-то знала, что это – начало капитуляции, а потому прошествовала к своему столу и выжидательно там угнездилась. Когда в кабинете установилась такая мёртвая, как в последней обители египтянина Тутанхамона тишина, Нюрочка заговорила:
— Мы с девочками каждое утро, когда просыпаемся, а подъём ещё не объявили и вставать нельзя, то про мам своих рассказывать начинаем. По очереди. Я вчера рассказывала. А Анькина очередь сегодня была. Ну, вот она и начала… врать… Да, главно, бессовестно так, что я аж думала, что умру!..
И опять замолчала Нюрочка, и опять подол платья своего дёргать начала. Но Ан-то Ванна – сама педагогика, а потому знала, что сейчас подгонять и задавать идиотские вопросы нельзя: молчать нужно и слушать.
Вот и молчала она. И слушала. Вместе с Нюрочкой. Душу девчоночью слушала. И слышала, как душа та звенит и плачет, слова выбирая самые главные.
А Нюрочка вдруг ка-а-ак брызнет на Ан Ванну своими невозможно синими да огромными глазами, в которых в эту самую минуту жаркий свет метался, что директриса аж чуть даже отпрянула, почти совсем спиной своей широченной загородив окно. А девочка, уже почти крича, продолжала:
— Она с к а з а л а, что у е ё м а м ы с и н и е г л а з а!!! А я вчера рассказывала про свою маму!.. Это у м о е й м а м ы г л а з а с и н и е!!! У м о е й!!!
Встала русская педагогика из-за своего стола и, забыв трость свою знаменитую, проковыляла к девочке. И не плакала при этом. А просто поцеловала её в макушку, потом открыла дверь и сказала:
— Беги, а то на завтрак опоздаешь…
Нюрочка послушно затопотала из кабинета. В середине коридора остановилась, обернулась и бросила последнее откровение:
— А драться я больше не буду, Ан Ванна! Ведь Анька же подруга моя! Лучшая!..
Директриса ещё чуть постояла на пороге своего кабинета. Когда шаги девочки затихли в недрах коридора, вернулась к своему столу, порылась в папках, нашла одну, на другие похожую, на обложке которой было на писано: «Счастливцева Анна Ивановна, 20__ года рождения», развязала тесёмки и на первой же странице прочла:
« … подкидыш. Оставлена на пороге дома малютки № 666, потому дата рождения – приблизительная, установленная при первичном медицинском осмотре…
Фамилия «Счастливцева» присвоена потому, что в ночь, когда девочку обнаружили, температура воздуха была -35 градусов, а она выжила и даже не заболела…»
