Зелёный, обшарпанный, старенький поезд… Я каждый вагон расцелую глазами… Отправь меня в Детство, где травы по пояс, Где дождь размывает запретные грани…
Где можно чумазой из мокрого сада Явиться под вечер к воркующей печке, Уверенной твёрдо, что мне будут рады — Промокшей до нитки заблудшей овечке…
И россыпи яблок в девчачьем подоле, Сокровищем бабушке в тёплые руки! В ведёрке царапины вымыть от боли… Мелодией сна уничтожить все звуки…
В пуховых подушках проснуться счастливой Под взглядом, в окно постучавшего, клёна… Обои в цветочек уютностью милой… С рождения, кажется, с ними знакома…
Зелёный, обшарпанный, старенький поезд Меня на перроне сегодня оставил… Уехал к тем травам, что были по пояс, В яблочной памяти грустью растаял…
Представьте на минуточку, что вы в уютной венской кофейне, в 1745 году, сидите у дальнего окошка и пьете чудесный шоколад. Мимо столиков ходит очаровательная девушка. Ее зовут Анна Бальтауф.
Отец девушки — обедневший дворянин, и поэтому ей приходится продавать здесь шоколад. Она разносит посетителям необыкновенно вкусный напиток, о котором в Вене столько разговоров, и кажется, будто не замечает ничего вокруг, кроме своего подноса. Так она скромна.
На Анне серебристо-серая юбка, золотистый корсаж, сияющий белизной фартук (еще не распрямились его складки, ведь он только что вынут из бельевого ящика), тонкая белая косынка, а шелковый чепчик, будь вы восторженный поэт, наверняка сравнили бы с лепестком розы…
Девушка сама как роза — нежна, свежа, грациозна. Да к тому же всё в ней исполнено благородства и достоинства.
Но вот дверь открылась, и в кофейню вошел молодой человек. Это князь Дитрихштайн, с недавнего времени он каждый день приходит сюда, чтобы отведать горячего шоколада.
И каждый день юная шоколадница ставит перед ним на стол маленький поднос: фарфоровую чашку с ароматным напитком и стакан воды…
И вы, конечно, догадываетесь, что тут должна быть какая-то романтическая история! Князь и вправду влюблен: он заглянул сюда однажды попробовать новое лакомство — и был покорен. Не шоколадом, а шоколадницей.
И теперь не проходит дня, чтобы он не зашел в кофейню к Анне. Несмотря на протесты семьи и всего двора Дитрихштайн возьмет Анну в жены и в качестве свадебного подарка закажет у известного швейцарского художника Жана Этьена Лиотара ее портрет.
Тот запечатлеет девушку в костюме официантки XVIII века и в нежных, светлых, сияющих красках пастели передаст трогательную историю любви с первого взгляда…
Но это, скорее всего, легенда, родившаяся после того, как «Шоколадница» нашла свое место в Дрезденской картинной галерее. И возможно, на самом деле всё было чуточку иначе.
Свою шоколадницу Лиотар увидел на аудиенции у австрийской императрицы Марии Терезии, которая заказала ему свой портрет.
К ней, сидящей у столика, подошла девушка с маленьким изящным подносом, на котором стояли стакан воды и чашка драгоценного майсенского фарфора.
Девушка была так хороша, что художнику очень захотелось ее нарисовать. И после того как были написаны портреты Марии Терезии, ее супруга и детей, портреты придворных, в его мастерской появилась юная красавица, доверенная камеристка Марии Терезии.
Лиотар создал не портрет, а скорее жанровую сценку. Он изобразил девушку такой, какой увидел ее в первый раз, — сосредоточенно прошедшей мимо него со своим подносом, в расцвете юной и чистой красоты.
Лучшие, светозарные краски нашел он, чтобы передать прелесть ее лица с чуть вздернутым носиком, мягкой линией подбородка и глазами, прикрытыми тенью густых ресниц. Все сияет, переливается неисчислимыми оттенками золотистых, серо-голубоватых и нежно-розовых тонов, лучится радостью жизни…
Позднее девушка стала женой Иосифа Венцеля Лихтенштейна, владельца маленького княжества, что устроилось между Швейцарией и Австрией.
А Лиотар, создав 400 пастелей и масляных картин, множество рисунков, миниатюр, для многих ценителей и любителей искусства навсегда остался прежде всего автором «Шоколадницы».
Это был поучительный урок, который мне и моим одноклассникам подарила жизнь, году этак в семьдесят восьмом.
Наш учитель истории внезапно свалил по комсомольской линии (понадобился где-то) прямо среди четверти, и мы, естественно моментально расслабились, ибо тётки исторички в школе были куда мягче Сан Саныча.
Однако, директор проявила удивительную расторопность и практически мгновенно вывела на замену нового игрока со стороны.
В класс явился дедок, лет под семьдесят. Внешности он был интеллигентной, что-то типа Басилашвили из «Осеннего марафона», только постарше лет на двадцать.
К огромному сожалению, не вспомню его имени, а потому буду пока именовать дедом.
Итак, дедушка решил прощупать уровень знаний своей новой паствы и начал со страшной педагогической ошибки — сказал, что бояться не надо, т.к. дабы не омрачать знакомства, двоек он ставить не будет.
Тут джентльмены с ледями моментально расслабились — к доске выходили, но ответами себя и публику не утруждали, а дружно докладывали новенькому, что таких сложных вещей, о которых он спрашивает, ещё не проходили.
Дедок, даже немного расстроился и как бы в поисках выхода из тупика кому-то из вечных двоечников предложил, что если тот напишет на доске столбиками пятнадцать дат и сможет назвать, что же произошло в указанный год, то получит в длинный ряд своих баранок сразу целую четвёрку!
Писать можно абсолютно любые даты, но только в хронологическом порядке! В воздухе запахло редчайшей шарой!
Четыре балла за пятнадцать дат! Предложение было настолько заманчивым, что у стоящего перед доской рука сама за мел схватилась.
После строгого Саныча, это было «золотой жилой», тут же ещё пара, наиболее расторопных одноклассников, предложила учителю обменять их столбики с годами на его четвёрки. Дед согласился, работа закипела.
Наш двоечник написал среди полутора десятка дат и 1961 год, в виду он имел полёт Гагарина, но в радостной атмосфере «золотой лихорадки» решил пошутить и добавил к словам о покорении Космоса и сообщение, что и он родился такого-то …бря того же года.
Это «открытие» было встречено взрывом хохота ровесников, но дед неожиданно похвалил его и посоветовал на будущее остальным тоже не стесняться и включать даты рождения родителей, бабушек и дедушек, а так же другие важные личные и семейные даты в общую хронологию.
Слово дед сдержал — все участники заезда получили свои четвёрки. На следующий урок на ту же оценку надо было записать и пояснить уже штук сорок дат, а через пару недель столбиками дат вся доска была покрыта. Хронология сдавалась нам, хоть и с боями, но каждый день.
Тогда я внезапно сделал для себя открытие, что моей бабушке в 1917-м было 8 лет, а поженились они с моим дедом перед самой коллективизацией…
Сорок первый — мама во втором классе — немцы в Симферополе, облавы, полицаи запихивают в душегубку рыжего одноклассника вместе со всей семьёй и с грудничком — евреи…
История ожила, стала осязаема и превратилась в одно многоликое целое. Это был простой и гениальный приём Учителя, — каждый смог почувствовать причастность к жизни всей страны и увидел себя в общем строю со своими и соседскими дедами. Жаль, что такого Учителя нет в Новом Уренгое, да и не только.
У меня есть целая банка счастья. Вот она — в моих руках. Каждый день, точнее — под конец дня, на каком-нибудь листочке бумаги я записываю один счастливый момент. И отправляю записку в банку.
И все. Занимает 30 секунд. Так просто.
Всегда есть что-то, что можно положить в банку. Даже в худшем дне есть мгновение счастья (ну или, по крайней мере, наименее худшего из худшего за весь день).
Я писала эти записки о моментах благодарности и радости на похоронах, в больнице, посреди боли, переживая потерю, в самые трудные времена.
Это мог быть добрый жест со стороны незнакомца. Кофе из чьих-то рук. Та минута, когда удается скинуть туфли после долгого дня в бегах по делам. Вдруг прекратился дождь. Всегда есть проблеск света. Запечатлите его. Бросьте в банку. Сохраните навсегда.
