ЩЕДРАЯ ЕВА …

Как только началась война, которую позже назовут Второй мировой, прабабушка Ева проводила всех сыновей на фронт – по моим данным, шестеро. Младшему около 20 стукнуло, старшему – семейному уже – 39.

И, как только уехала машина с последними двумя новоиспеченными солдатами, которые и оружия-то в руках отродясь не держали, Еву как подменили: из рачительной и даже скупой хозяйки она превратилась в саму щедрость, а уж если мимо дома проходили вояки, то она всегда их поила, кормила и с собой в рюкзаки яблоки или картошку давала.

Думали, баба того… с горя с ума сошла. Другие продукты прятали, зарывали в грядки, в снег, а эта – всё на стол несла.

Мужа у нее к этому времени уже не было, а невестка, моя бабка, происходила из круглых сирот, потому слова ее, как говорили тогда, веса не имели.

И странное дело: продукты в семье не переводились, находилась и брынза для тощих беженцев, и моченая груша для тифозных солдат, и отвары разные делались – луковые, черничные.

В общем, как в хорошей книге: чем больше отдавала, тем больше прибавлялось.

Но доброе дело, как известно, не бывает без искушений: подожгли как-то дом «доброжелатели», и он в одночасье полыхнул вместе со всем скарбом, но Ева не опечалилась, нет.

Она раздобыла бочку, наполнила колодезной водой, сбоку привязала ковшик и постоянно держала ее для гостей, чтобы проходящие мимо знакомого пепелища могли хоть водички испить. Кстати, с тех самых пор вода в нашем колодце отличается удивительным вкусом.

Со временем на месте дома выросла времянка, потом под ней появился подвал, и в нем снова завелись соленья, варенья.

Солдатики во дворе устраивали перевалочный пункт, а потом как-то один решил посадить на память яблоню, другой – грушу, третий – сливы.

В общем, вырос со временем сад, из года в год дававший щедрый урожай «От Васи», «От Серёжи», «от Ивана». Здесь, в этом месте, я хотела бы написать о прабабушкиной молитве, о том, как она простаивала на коленях (наверное, так и было).

Но моя бабушка – единственная свидетельница тех времен, благополучно дожившая до 1991 года – говорила, что никаких особых молитвенных подвигов за Евой не замечала.

Та работала от зари до зари (тогда все работали), среду и пятницу держала строго – вообще не ела в эти дни, утром и вечером читала обычные правила, икон и богослужебных книг не имелось – всё сгорело.

Одно было неизменно – все от нее уходили накормленные и утешенные.

А между тем война подходила к концу, и стали возвращаться один за другим сыновья, чудные вести они принесли: один бежал из плена, другому в самый последний момент заменили расстрел на тяжелые работы, к третьему в больнице случайно заглянул врач, который торопился куда-то и не должен был там вообще находиться, и в итоге сделали внеочередную операцию и спасли жизнь.

Разговоры около матери продолжались до глубокой ночи, днем сыновья отсыпались, и стала проглядывать картина войны: один служил санитаром, другой мосты строил, третий всю войну прошел поваром, четвертый – музыкантом…

Шестеро сельских мужчин прошли войну «от» и «до», и никто никого не убил, все вернулись живыми и большей частью здоровыми. Жизнь потекла своим чередом, сыновья женились, и как-то все удачно, появились внуки.

А потом случилась хрущевская оттепель, и решено было деревенский храм закрыть. Закрыть-то закрыли, но ключи Ева забрала, повесила себе на шею и властям не отдала.

Странно, но дело как-то забылось, храм снова открыли – сначала тайком, а затем и гласно. Ева умерла в довольно преклонных годах и похоронена в церковной ограде.

…Я ее в живых не застала. Как говорил дед, мы с ней «чуть-чуть разминулись»: прабабушка отошла ко Господу за два года до моего рождения.

Но каждый раз, когда я записываю ее имя на литургию, меня переполняет такое чувство благодарности, как будто я лично причастна к ее подвигам…

Ольга Иженякова

Из сети

Подруги

Маня сидела пригорюнившись и не знала, как же ей поступить в сложившейся ситуации. Она только что вернулась из стайки, ходила кормить поросёнка Борьку.

Стайка, латаная-перелатаная на сто рядов, одна стена, подпёртая брёвнышком, завалилась и на потолке зияла огромная дыра, а на улице конец ноября и мороз под 40 градусов.

Маня осталась вдовой пятнадцать лет назад. было у неё два сына, сейчас они жили в городе. Вообще-то, она была Марией Николаевной, но поскольку женщиной была простой, должностей высоких никогда в жизни не занимала, все звали её просто Маней.

Она давно была пенсионеркой с очень скромной пенсией, в силу малограмотности её трудовой стаж зарабатывался на низкооплачиваемых работах.

Своё мясо и сало значительно решало вопрос с продовольствием в её пользу. Поросёнка надо всеми правдами и неправдами держать до нового года, а там уже и ледовая дорога откроется, парни приедут и забьют. Опять же с собой мясца возьмут, ей-то одной много ли надо?

В стайке Борька замёрзнет. Маня была находчивая. Она решила перетащить Борьку в подполье. Благо жила на первом этаже старого восьмиквартирного дома.

Поздно вечером Маня осуществила задуманное. Борька был закутан в старое одеяло и она волоком по снегу допёрла его до дома.

Правда, помучилась при спуске в подпол, но у неё всё получилось. Усталая и довольная Маня легла спать.

Утром её разбудили соседи. Они тарабанили в дверь. Оказалось, что подлец Борька перелез из своего подполья в соседское, и кто бы мог подумать, что свиньи могут брать такие барьеры?

В соседском подполье Борька съел всю, припасённую на зиму морковку, уронил и разлил бутыль с бражкой, нализался этой самой бражки, лежал и блаженно хрюкал. Назад в свой подпол он не пожелал или не смог вернуться.

Соседи грозились написать заявление в полицию. Мане с трудом удалось договориться с соседями.

Пообещала сегодня же забить Борьку, возместить ущерб за морковку мясом, а за разлитую бражку пришлось рассчитываться самогоном, который всегда был у неё самой конвертируемой валютой. Маня погоревала, погоревала, да смирилась.

Про Манину беду узнала давнишняя подруга Лизавета и поспешила к Мане выразить своё сочувствие и поддержку.

Маня с Лизой дружили много, они и сами не помнили сколько, лет. Познакомились ещё молоденькими, когда вместе лежали в роддоме.

Маня родила старшего сына, а Лиза свою единственную дочь. Дочь жила в городе, а муж у Лизы утонул на рыбалке давным-давно.

Маня с Лизой помянули Борьку, поговорили о детях и внуках. Лиза похвасталась Мане, что зять на днях приезжает, и осторожно так поинтересовалась, не продаст ли ей Маня свиную голову на сальтисон. Вернее, не даст ли Маня в долг, поскольку денег у Лизы не было, а зятя угостить охота, очень уж он уважает сальтисон.

Маня знала, что деньги у Лизы бывают редко, транжира она неимоверная, экономить так и не научилась, и дочка ей помогает копеечкой, а всё не в прок. Маня, конечно же, не могла отказать подруге.

Свиная голова была упакована и погружена на Манины санки. Лиза покатила саночки с поклажей домой, клятвенно пообещав принести деньги через два дня с пенсии.

Маня после всех этих событий приболела. Неделю не выходила из дома. Когда полегчало, Маня вспомнила, что Лиза долг не принесла. Решила пойти сама, а то Лизавета всю пенсию разбазарит, жди потом, да и санки надо забрать.

Жила Лиза на другом конце посёлка. Маня устала, пока шла. Во дворе зять чистил снег.

-Лиза дома?,- спросила Маня.

-Дома, привезли уже,- ответил зять.

-А куда возили-то её , в город что ли ездили ? — подумала Маня , открывая дверь в дом. Переступив порог Маня обомлела…

Посреди комнаты стоял гроб, а в гробу лежала подруга Лиза. Умерла два дня назад. Сердце.

Заплакала Маня, запричитала. Осиротела Маня без лучшей подруги, а что поделаешь — жизнь штука ненадёжная, сегодня она есть, а завтра будет ли?

Наталья Сергеевна

Из сети