Иннокентий Смоктуновский и его Суламифь

размещено в: Истории Любви | 0
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ… ИННОКЕНТИЙ СМОКТУНОВСКИЙ и его СУЛАМИФЬ…
Любовь к ней он пронесёт через всю жизнь, прожив в браке почти 40 лет. И незадолго до смерти, в августе 1994, скажет: «Если спросить, что же такое Смоктуновский, то это во многом моя жена. Любовь моя, Саломея».
 
Он прожил непростую жизнь, он знал цену славы. И всегда с гордостью и нежностью говорил о том, что автором актёра Иннокентия Смоктуновского стала его жена СУЛАМИФЬ. .
 
Она носила библейское имя и обладала способностью вдохновлять мужчину на подвиги. Он готов был ради неё свернуть горы и осушить океан. Иннокентий и Суламифь Смоктуновские прожили вместе почти 40 лет, деля на двоих радости и горести, победы и поражения. «Нам не дано предугадать…»
 
С некоторых пор Иннокентий Смоктуновский с опаской относился к женщинам. Та, что когда-то клялась ему в вечной любви и верности, предала его. Его первая жена Римма Быкова через два года после бракосочетания увлеклась другим и позволила себе крутить роман на глазах у всей труппы театра в Сталинграде, где они служили. Тогда, в порыве отчаяния он изрезал все платья супруги на мелкие кусочки, а после решительно порвал с прошлым, решив начать новую жизнь в Москве.
 
 Но столица холодно приняла будущего короля театра и кино. Он показывался во всех театрах, однако его не хотели брать. Он обладал слишком нетипичной для того времени внешностью и подходящих ролей для него не было. Обустроиться он тоже никак не мог, снять комнату не было денег, он ночевал у знакомых, а после они уехали, забыв оставить ему ключи. Иннокентий Смоктуновский пережил и это, найдя пристанище на ночь на широком подоконнике в подъезде дома у метро «Кропоткинская».
 
Все изменилось в его жизни в один миг. Она наполнилась светом и сиянием чуда после встречи с Суламифью Кушнир. Тогда его взяли внештатным артистом в театр Ленкома, где она работала художницей по костюмам и руководила пошивочным цехом. В неё не возможно было не влюбиться. Он пришел в цех с просьбой ушить костюм танкиста, в котором ему предстояло выступать, и увидел её. Иннокентий Смоктуновский любил вспоминать их первую встречу и её, хрупкую, серьёзную, с тяжёлой копной темных волос на голове.
 
Вид девушки, спускавшейся к нему по ступенькам, словно заворожил молодого актёра. Тогда он ещё не мог себе представить, что эта девушка станет частью его жизни. Он стал каждый день приходить в пошивочный цех. Приносил скромные букетики цветов и ждал, пока освободится эта удивительная девушка. Распахивал форточку, впуская в душное помещение свежий воздух, усаживался с книжкой в уголке и время от времени украдкой рассматривал ту, что занимала всё больше места в его сердце. Потом они шли ужинать в столовую по соседству и отправлялись гулять.
   
Прошло не так много времени с момента их первой встречи до того дня, когда он сделал ей предложение. На свадьбе гулял весь пошивочный цех Ленкома. «Положи меня, как печать, на сердце твое…» Тогда она помогла ему найти работу, попросив о ходатайстве перед Иваном Пырьевым Марину Ладынину через её портниху Клару. Благодаря письму режиссёра Смоктуновского приняли в Театр киноактёра.
 
У Иннокентия Смоктуновского появилось сразу всё: семья, работа, роли в кино. Супругам первое время приходилось часто разлучаться. Он ездил с гастролями и отовсюду писал ей письма. Нежные, слегка ироничные, наполненные любовью и тоской по «Соломке», как ласково называл жену Смоктуновский. Она же неустанно работала не только над обустройством семейного гнёздышка, но и над его образом и манерами.
 
Суламифь Михайловна фактически стала его администратором, имиджмейкером и, конечно, заботливой женой. По мнению коллег Иннокентия Михайловича, жена фактически воспитала знаменитого актёра. Это она прививала ему вкус, заботилась о семье. Суламифь оставила работу, чтобы полностью посвящать себя любимому мужчине и их дому.
   
Когда Смоктуновскому присвоили звание Героя Социалистического Труда в 1990 году, он сразу же заявил, что половина Золотой звезды точно принадлежит жене. Им пришлось пережить горечь потери, когда их первый ребенок, дочь Наденька скончалась в сентябре 1956, прожив всего полгода. Но общая беда не отдалила их друг от друга. Наоборот, они стали ещё ближе. В 1957 году появился на свет Филипп, а в 1965 – Мария.
 
 Он был удивительным отцом. Когда был вдали от семьи, писал всем трогательные письма. Находясь рядом, старался уделять детям больше времени, несмотря на усталость или плохое самочувствие.
 
Он всегда был готов поддержать, посоветовать, помочь, делая все, что было в его силах. Когда дочь поступила в хореографическое училище и стала решительно бороться со своим весом, он садился на диету вместе с ней и безропотно жевал овощи.
 
 На это требовалась недюжинная сила воли, ведь Суламифь Михайловна была замечательным кулинаром. Перед её щами и котлетами устоять было просто невозможно. «Большие воды не могут потушить любви…»
 
Супруги удивительным образом дополняли друг друга, у них словно было одно дыхание на двоих. Огорчал лишь сын Филипп, метавшийся в поисках себя и в конце концов нашедший утешение в алкоголе и наркотиках. Он успел жениться, в семье родилась дочь, а все заботы по обеспечению молодой семьи легли на плечи Иннокентия Михайловича.
   
Он не роптал, лишь винил себя то, что упустил сына, недодал ему своего внимания и любви. И актер трудился, соглашаясь на любые предложения, чтобы его семья не знала нужды. Его актёрский талант был столь многогранен, что он с легкостью перевоплощался в Юрия Деточкина и Гамлета, Моцарта и Сальери, Плюшкина и Ивана Грозного.
 
А дома он становился самым обычным мужчиной, который должен был заботиться о своей семье, воспитывать детей, ухаживать за женой. Он таким и был, трогательно-домашним, постоянно жаждущий любви близких. Впрочем, на её нехватку ему было трудно жаловаться.
 
В семье он становился чуть ли не центром вселенной. Он никогда не отказывался от домашней работы, мог и полку прибить, и огород вскопать, и помочь дочери с математикой. Он любил ходить в японском кимоно и есть палочками рис, приготовленный его женой по особому рецепту. Он мог научить щенка Жана говорить слово «мама» и смастерить часы в школу для дочери.
 
Но всё это только тогда, когда рядом была его Соломка. Без неё он скучал, хандрил и не высыпался. С ней – готов был на любые безумства и подвиги. В этой книге особенно нежные строки о ней, его Соломке.
 
Он написал книгу «Быть», в которой самые теплые и слегка ироничные строки о той, без которой никогда бы не было актёра Иннокентия Смоктуновского. Иннокентий Смоктуновский ушел в августе 1994 года, не сумев пережить второй инфаркт.
 
Суламифь Михайловна прожила без него ещё 22 года, искренне веря, что когда-нибудь они снова будут вместе.
 
Из инета
avatar
Поделиться с друзьями:

У генерала Скобелева долгие годы жил попугай

размещено в: Наши птички | 0

У генерала Скобелева долгие годы жил попугай. А сам генерал часто и подолгу истово молился вслух. Однажды ему подарили очень дорогую книгу на военную тему и после очередного изучения он, оставив её открытой на столе, удалился по службе на некоторое время. А когда вернулся, то чуть не упал в обморок!

Драгоценнейшее военное пособие зарубежного издания было подрано и порвано попугаем, каким-то образом выбравшимся из клетки!

Праведному гневу царского генерала не было предела. Он, схватив мухобойку, стал гоняться за попугаем-шкодником с криками: «Убью!»

Виноватая птица залетела за шкаф, откуда достать её не представлялось возможным…

Генерал решил подождать добровольной сдачи с повинной, чтобы предать виновника примерному наказанию…

И вот через полчаса из-за шкафа послышалось просительно-покаянное: «Господи, Иисусе Христе! Помилуй мя грешнаго!» «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешнаго!» — сказанное с интонацией самого генерала и продолжалось беспрерывно целый час!

Сердце Скобелева дрогнуло и умилилось. Он даже заплакал. Крикнул за шкаф попугаю: «Ладно, грешник, вылетай! Ты помилован!» и уже через несколько мгновений блудный попугай радостно чирикал у него на руке…

Из инета.

Поделиться с друзьями:

Семейная легенда. Рассказ Григория Острова

размещено в: Такая разная жизнь | 0

Семейная легенда.

Действующие лица — мои тесть и теща, но поскольку были они тогда совсем юными, буду называть их просто по именам.

На дворе начало пятидесятых. Боря приехал покорять Москву из небольшого южнорусского города. Юноша он всесторонне одаренный и очень положительный, чтобы не сказать идеальный.

Студент престижного технического вуза, сталинский стипендиат, профорг курса, спортсмен — словом, если бы не пятый пункт, хоть сейчас на икону.

Так же легко и уверенно, как завоевывал высшие баллы в учебе и призы на соревнованиях, он завоевал сердце Анечки, девятнадцатилетней студентки филфака, милой, доброй и очень домашней девочки.

Забегая вперед, скажу, что они прожили вместе почти пятьдесят лет, и более гармоничной пары я никогда не видел.

Трогательный студенческий роман, походы на каток и в театр, долгие проводы, споры о прозе Трифонова и поэзии Блока. Наконец Анечкина семья решает, что пора бы на мальчика и посмотреть.

О семье чуть подробнее. В трехкомнатной квартире на Волхонке живет девять человек: папа с мамой, бабушка с дедушкой, дядья, тети и сама Анечка, всеобщая любимица, единственная дочь и внучка.

Анечкин дед до революции владел небольшой фабрикой и был, вероятно, незаурядным и очень удачливым человеком, потому что в чехарде последующих событий сумел сохранить не только свою жизнь и всех членов семьи, но даже кое-какие остатки имущества, выраженные преимущественно в хрустале и фарфоре. Не бог весть что, но на фоне всеобщей бедности впечатляет.

Глава семьи — не дедушка-фабрикант, а его жена Ирма Михайловна, Анечкина бабушка. Боря впоследствии называл ее грандтещей.

Женщина старой закалки, в том возрасте, когда голова уже заметно трясется, но спина по-прежнему пряма, язык остер, а ум ясен.

Сквозь аристократические манеры изредка прорывается местечковый акцент, который нисколько ее не портит.

Конечно, ее слово последнее во всех серьезных вопросах, и в первую очередь — в вопросе о том, кто достоин и кто недостоин руки ее драгоценной внучки.

Формальным поводом для Бориного визита стало незначительное, человек на двадцать, семейное торжество.

Гостиная полна родственников. За стол пока не садятся, но на него уже выставлены все дедушкины богатства: фарфоровый сервиз знаменитого кузнецовского завода (19 век), бокалы и рюмки прямо с царского стола (в начале 20-х была распродажа дворцового имущества, и дедушка ее не пропустил).

Салаты в салатницах, селедка в селедочницах, суп в огромной фарфоровой супнице. Можно снимать кино из буржуйской жизни.

Ирма Михайловна ведет с Борей светскую беседу, эффективности которой позавидовал бы любой следователь на Лубянке.

Через пятнадцать минут она уже знает всех Бориных родственников и всю Борину биографию, начиная с двойки в первом классе. И поскольку эта двойка — самое страшное прегрешение, Боря чувствует, что этот экзамен он выдерживает так же блестяще, как и все предыдущие экзамены в своей жизни.

— Боренька, неужели вы только учитесь и сидите на собраниях? Скучно ведь, надо как-то и отдохнуть, поразвлечься.

— Конечно, Ирма Михайловна. Я еще спортом занимаюсь.

— Да? И каким же?

— У меня второй разряд по волейболу и лыжам, первый — по шахматам и спортивной гимнастике.

— Гимнастика? Это где на голове надо стоять? Я бы скорее умерла, чем встала на голову.

— Ну что вы, Ирма Михайловна, это же так просто!

Боря встает и легко, почти без разбега демонстрирует стойку на руках на краю стола. Тренированное тело вытягивается в струнку, элемент выполнен безукоризненно, гости ахают, Анечка замирает от восторга. 10 баллов ровно, Борис Крамер, Советский Союз.

Увы, интерьер квартиры несколько отличался от интерьера спортивных залов. В верхней точке траектории Боря задевает ногой висящую над столом тяжелую хрустальную люстру.

Люстра обрушивается на стол, вдребезги колотя кузнецовский фарфор и царский хрусталь. Сверху, добивая оставшееся, валится Боря.

Одним движением он довершил то, чего не смогли сделать революция, нэп, эвакуация, Ягода, Берия и Гитлер. Трехминутная мхатовская пауза.

Тихой струйкой сыплются на пол осколки. Апрельской капелью капает суп. Мама держится за голову, папа — за сердце.

Анечка выбирает между упасть в обморок и немедленно бежать от позора в Арктику. Прочие родственники застыли в разнообразных позах, но на самом деле все ждут реакции одного человека — Ирмы Михайловны.

Грандтеща не подвела. Боря говорил, что после этого случая зауважал ее на всю жизнь.

Она не высказала будущему грандзятю ни одного слова упрека, а всю критику сумела обратить на себя. Она обернулась к мужу и произнесла: — Сема, и где была моя голова? Ну почему я не спросила про шахматы?

История повторяется. Спустя много лет я попал в дом Бори и Анечки в качестве жениха их младшей дочери. Я был таким же, как Боря, провинциалом и студентом технического вуза, хотя, конечно, не столь блестящим. Я никогда не занимался гимнастикой.

Зато в первый же вечер решил продемонстрировать свое умение мыть посуду, и последние три тарелки кузнецовского сервиза погибли от моих рук. И, конечно же, Анечка не упрекнула меня ни одним словом.

После этого от дедушкиных богатств остались только несколько золотых десяток, которые были припрятаны совсем уж на черный день — и, увы, дождались этого дня на рубеже тысячелетий, когда были потрачены на безумно дорогие, но уже абсолютно бесполезные лекарства сперва для Анечки, а через год и для Бори. Светлая вам память.

P.S. Сегодня мои дочки прочитали этот рассказ, младшая спрашивает: — Пап, а помнишь, у нас есть два старинных бокала. Это из того набора?

— Да, — говорю, — из того самого.

— А почему ты про них не написал?

— Да как-то так, не пришлось к слову. Не вписались они в сюжет. И тут я понимаю, что жизнь — гораздо лучший сценарист, чем мы о ней думаем. Просто не всегда ее замыслы сразу понятны.

— Знаешь, дочь, — говорю, — почему уцелели эти бокалы?

— Почему?

— Твоего жениха дожидаются.

Григорий Остров.

avatar
Поделиться с друзьями:

Как Джек с бабушкой друг друга спасали

размещено в: Праздничные истории | 0

Рождественская история или как Джек с бабушкой друг друга спасали

— Это не собака, это чудо. Поначалу, думала с ума сойду с ним, вон, гадости всякие ему говорила, а он меня от страшной погибели спас. — Говорит бабушка Оля про своего огромного пса.

На Рождество многие из нас устремляются туда, где босыми ногами бегали по лужам и сверх всякой меры лакомились вареньем — к бабушкам.

Вот и мы отправились к бабушке в гости. Пока добирались, вспомнили, что накупили всего, а вот подсолнечное масло, которое («И кроме него ничего не вздумайте покупать, у меня все есть!») забыли.

Останавливаемся у покосившегося сельского магазинчика. На пороге, де стоят допотопные устройства для «парковки» велосипедов сидит на хлипкой веревочке огромный пес — метис ротвейлера. «Вот милота» — думаю себе, проходя мимо и кивая псине.

— «Кто это, интересно, к родным с таким дружком пожаловал?» В магазине встречаю только бабушкину соседку, бабушку Олю.

— Добрый день, баб Оль! Поехали, подвезем!

— Здравствуй, Евочка! Я б и рада, но я не одна. Еще не поняв, о ком говорит бабушка, говорю: «Да мы с мужем вдвоем только, сзади все свободно, поехали».

Быстро купив масло, выхожу к машине. И вижу, что красавца-ротвейлера отвязывает… бабушка Оля. Так вот она о ком говорила в магазине!

— Бабуль! Это ваш красавец такой? Ничего себе! Внучки подарили?

— Ой, тут такая санта-барбара, не поверишь. Приходи на чай, расскажу.

— Он у вас машин не боится? — Да он и черта не боится.- Бабушка Оля улыбается. До ее дома по вязкой жиже сельской дороги идти километра три. Из багажника достаю старый плед, стелю на заднее сидение.

Собака вопросительно смотрит на нас, а потом осторожно упаковывается в нашу «Кенгошку». Бабушка Оля садится рядом. «Вот говорит, еще мое чудо в машине не катали». Смеется.

Вечером бабушка Оля приходит к нам на чай. (Ага, на чай, стол ломится от холодцов, бутербродов, пирожков).

Наша бабуля постаралсь так, что привезенные гостинцы скромно столпились в одном уголке стола. После вечери, не выдерживаю и спрашиваю бабушку Олю про собаку.

— Ой это не собака, это чудо. Поначалу, думала с ума сойду с ним, вон, гадости всякие ему говорила, а он меня от страшной погибели спас. — Говорит бабушка Оля про своего огромного пса. И мы усаживаемся слушать.

— На позапрошлое рождество у меня еще коза была, Ромашка. — рассказывает бабушка Оля. И вздумалось этой скотине на Святой Вечер в сарае дверь с петли снять и попереться бог-знает куда.

Я как увидела, чуть с ума не сошла. Уже темнеет, лес рядом. Но, что делать, оделась и пошла ее звать. Звала-звала, нет заразы такой. Аж тут вижу, в лесу, на полянке что-то темнеет. Со всех сил бегу туда, уже и руки тяну, а там к дереву привязанное вот то чудо сидит, что вы в машине катали.

Тогда еще зима была зимой, в позапрошлом году-то, снег, хоть и мокрый был. И морозец. Сидит он еле живой, лапы в снег вмерзли, на морде иней.

И смотрит на меня глазами такими, знаете, потухшими, что ли. А на дереве в его рост кора погрызена… Я испугалась тогда вусмерть. Я таких собак только по телевизору видела. даже не сразу поняла, что собака это, сначала подумала, что теленок какой-то.

В общем, побежала я тогда домой, ему есть и воды взять. Дома и козу обнаружила, она мне все вишенки молодые в саду погрызла и в стойло вернулась.

Взяла я миску с холодцом, хлеба кусок, чайник с водой теплой и прусь назад, в лес. Темно уже. Пес сидит. Подсовываю ему миску, он схватил, из рук вырвал в два присеста холодец умотал. Дала воды ему в эту же миску, смотрю, а у него лапы в лед вмерзли.

Аж плохо мне стало. Это ж кто-то его растил, кормил, а потом вот так в лес замерзать… Полила водой теплой, лапы оттаяли. Думаю, не оставлять же его здесь, хоть в сарай заберу. Цепь толстенная, но благо, не кованная, а на карабине. карабин отстегиваю и думаю, щас, как набросится да и сожрет меня. И прав будет, скоты люди, раз такое с ним сделали.

А он, нет, он смирный. «Пошли, говорю, ко мне, будешь у меня жить». А он смотрит, и будто понимает. Но не идет. Я не сразу поняла, что не может.

Пошла за санками домой. Как его взгромождала и как санки с этой громадиной тащила, говорить не буду. Надо было кого-то помочь попросить, а мне стыдно было, подумают, бабка с ума выжила, собаку на санках катает. В общем притащила я его в сарай, положила на солому, тряпками укрыла. Он два дня не двигался вообще, только пил и ел немного. А потом ожил.

Когда я во дворе или сарае — все нормально, лежит или сидит. Только в дом пошла, а он как завоет. Как волк. Аж куры кричать стали. Плюнула, убрала коврики в прихожей, настелила тряпок, пошли, говорю, в дом.

Он поднялся грузно так и, шатаясь, за мной пошел. С того часа куда я, туда и он. Я сплю, а он у кровати сидит на меня смотрит. Всякое потом бывало, и еда какая-не шла, расстройство было, лечила, и лапы мазями мазала, растирала, по ночам во сне подвывать мог, пугалась.

Иногда не слушался, кур гонять пробовал, ругалась на него сильно, всякими словами обзывала. А еще играть со мной стал понемногу. Когда не голодный и поспит вволю, найдет тряпку какую-то и мне дает один конец. А другой в зубах держит и не пускает. Весело ему так. Бывает по полчаса со мной тягаться может. А потом спит полдня без задних ног, лодырь.

А ровно через год, полезла я в яму* за свеклой кроликам. Залезть то залезла, а когда выбиралась с мешком, подо мной лестница деревянная то и хрустнула пополам. Полетела я в яму вместе со свеклой, дух забило, лежу, ни встать, ни выдохнуть.

А на улице темнеет и мороз берет. Одна соседка в больнице с пневмонией, вторая — ваша бабушка — к вам в гости уехала. И хоть волком вой. Ну все, думаю, вот тут и помру, со свеклой этой, клятой. Жалко только кроликов и Джека.

Не знаю, сколько так пролежала, проплакала, что аж лицо обмерзло, смотрю, над ямой Джек стоит, на меня смотрит жалобно. С горем пополам встала, вроде еще и кости целы, думаю. Уже хорошо.

Только не выбраться мне отсюда самой никак. Лестницы половина осталось, свеклы мало, чтобы на дно подмостить. С половиной лестницы, я только по шею из ямы выглядываю, акробатом надо быть, чтоб вылезти.

А тут смотрю, а Джек мне тряпку старую приволок, играть дурачье надумало. Тут хозяйка помирает, а ему играть, думаю. А потом, как осенило. Джек на молочке и курятинке откормился, весит точно больше меня, авось вытянет?

Сбрасываю из себя дедов китель, чтоб ему легче было, и подаю шарф свой (он мне крепким показался тогда). Говорю «Давай играть, Джек, милый. Может твоя игра меня спасет». А тот рад стараться. Схватил зубами и тянет.

А я одной рукой держусь, другой пытаюсь хоть какой выступ найти и выбраться. Джек сначала удивился, что хозяйка так сильно тянет, но потом на меня глянул, и как понял что-то.

Тянет со всей силы. И я из всех сил карабкаюсь. Руки и шею ободрала, но выбралась. Села на землю просто, пса обнимаю и плачу. А он сидит, слушает.

В доме уже обмылась, в себя пришла, Джеку из морозилки язык телячий достала, что на праздник хранила. А чем не праздник, заново родилась.

Бабушка Оля грустно улыбнулась. Вот так и живем теперь с Джеком. Только я его словами плохими не ругаю уже.

*Яма — на моей родине, свеклу и другие кормовые культуры хранили в специальных глубоких ямах по 1.5-2 м глубиной. По свеклу нужно было спускаться по лестнице. Глубина нужна была, чтобы корма не перемерзали зимой.

Автор: Tetok. net

Поделиться с друзьями: