К Василию приблудился кот. Пришёл рано утром по глубокому снегу, сидел на крыльце, а когда открыли дверь, метнулся внутрь и прижался к печке. Взрослый. Тощий. Ушей нет. Откуда пришёл – непонятно: вокруг на десять километров лес, да снег, да болота под снегом. Василий попытался сплавить безухого нашей соседке, но тётя Шура и собака Матрёшка рассмеялись ему в лицо.
Два дня кот только пил и спал, на третий унёс со стола бутерброд с колбасой и сожрал его, чавкая, у печи. Булку тоже съел. Разве что чай не успел выпить. Василий, осерчав, выставил наглеца на крыльцо, но вскоре раскаялся и пошёл звать его домой. Кота не было. В саду не было, за баней не было, к соседям не приходил. Вася вернулся домой и обнаружил, что кот безмятежно дрыхнет на кровати.
Он был назван Рылом и оставлен с условием, что не будет причинять хлопот. В первые две недели Рыло ел всё. Он ел белый хлеб и хлеб ржаной, пастилу из яблок и клюкву в сахаре, соленые огурцы и вареную картошку. Он сожрал месячный запас сухарей.
Василий, уходя, стал запирать его в комнате, где не было никакой еды, однако вскоре выяснилось, что для кота и для Василия понятие «никакой еды» имеет разный смысл. Рыло добыл связку сушеных грибов и утащил газеты, предназначенные для растопки.
Когда хозяин вернулся, кот лежал, опутанный нитками из-под боровиков, словно жирная мохнатая русалка в сетях рыбака, и жевал «Ленинскую смену».
Так продолжалось три недели. К концу месяца Василий плюнул, отыскал рюкзак, посмотрел расписание автобусов и поехал в райцентр. Там он закупил мороженой рыбы и куриных потрохов, а для себя – карамель «Гусиные лапки».
Вечером перед котом был торжественно поставлен минтай. Рыло поднял брови. На его безухой роже потомственного каторжника отразилось вежливое недоумение. Василий подождал час, подождал два, затем, нечеловечески ругаясь, нарезал коту печёнки. Кот понюхал свой ужин, отложил салфетку, сухо поклонился и ушёл.
Чуть позже Вася заметил, как он грызёт в углу карамель. – Вы его не выгнали, Василий? – спросил мой папа, выслушав этот драматичный рассказ. – Не, – флегматично сказал Вася. – Где ещё такого дурня найду!
Мораль этой истории проста. Уж если пришёл босиком по снегу в рай, отморозив в дороге уши и хвост, будь мужиком, держись за свою идентичность, жри карамельки.
ЗЫ: Кот переименован в Папанова. Потому что артист…
На Рождество многие из нас устремляются туда, где босыми ногами бегали по лужам и сверх всякой меры лакомились вареньем — к бабушкам.
Вот и мы отправились к бабушке в гости. Пока добирались, вспомнили, что накупили всего, а вот подсолнечное масло, которое («И кроме него ничего не вздумайте покупать, у меня все есть!») забыли.
Останавливаемся у покосившегося сельского магазинчика. На пороге, где стоят допотопные устройства для «парковки» велосипедов сидит на хлипкой веревочке огромный пес — метис ротвейлера.
«Вот милота» — думаю себе, проходя мимо и кивая псине.
— «Кто это, интересно, к родным с таким дружком пожаловал?» В магазине встречаю только бабушкину соседку, бабушку Олю.
— Добрый день, баб Оль! Поехали, подвезем!
— Здравствуй, Евочка! Я б и рада, но я не одна.
Еще не поняв, о ком говорит бабушка, говорю: «Да мы с мужем вдвоем только, сзади все свободно, поехали».
Быстро купив масло, выхожу к машине. И вижу, что красавца-ротвейлера отвязывает… бабушка Оля. Так вот она о ком говорила в магазине!
— Бабуль! Это ваш красавец такой? Ничего себе! Внучки подарили?
— Ой, тут такая санта-барбара, не поверишь.
Приходи на чай, расскажу.
— Он у вас машин не боится?
— Да он и черта не боится. Бабушка Оля улыбается. До ее дома по вязкой жиже сельской дороги идти километра три.
Из багажника достаю старый плед, стелю на заднее сидение. Собака вопросительно смотрит на нас, а потом осторожно упаковывается в нашу «Кенгошку».
Бабушка Оля садится рядом. «Вот говорит, ещё мое чудо в машине не катали». Смеётся.
Вечером бабушка Оля приходит к нам на чай. (Ага, на чай, стол ломится от холодцов, бутербродов, пирожков). Наша бабуля постаралась так, что привезенные гостинцы скромно столпились в одном уголке стола.
После вечери, не выдерживаю и спрашиваю бабушку Олю про собаку.
— Ой это не собака, это чудо. Поначалу, думала с ума сойду с ним, вон, гадости всякие ему говорила, а он меня от страшной погибели спас.
— Говорит бабушка Оля про своего огромного пса.
И мы усаживаемся слушать.
— На позапрошлое рождество у меня еще коза была, Ромашка. — рассказывает бабушка Оля. И вздумалось этой скотине на Святой Вечер в сарае дверь с петли снять и попереться бог-знает куда.
Я как увидела, чуть с ума не сошла. Уже темнеет, лес рядом. Но, что делать, оделась и пошла ее звать. Звала-звала, нет заразы такой.
А тут вижу, в лесу, на полянке что-то темнеет. Со всех сил бегу туда, уже и руки тяну, а там к дереву привязанное вот то чудо сидит, что вы в машине катали.
Тогда ещё зима была зимой, в позапрошлом году-то, снег, хоть и мокрый был. И морозец. Сидит он еле живой, лапы в снег вмерзли, на морде иней.
И смотрит на меня глазами такими, знаете, потухшими, что ли. А на дереве в его рост кора погрызена…
Я испугалась тогда вусмерть. Я таких собак только по телевизору видела. Даже не сразу поняла, что собака это. Сначала подумала, что теленок какой-то. В общем, побежала я тогда домой, ему есть и воды взять.
Дома и козу обнаружила, она мне все вишенки молодые в саду погрызла и в стойло вернулась. Взяла я миску с холодцом, хлеба кусок, чайник с водой теплой и прусь назад, в лес. Темно уже. Пес сидит.
Подсовываю ему миску, он схватил, из рук вырвал в два присеста холодец умотал. Дала воды ему в эту же миску, смотрю, а у него лапы в лед вмерзли.
Аж плохо мне стало. Это ж кто-то его растил, кормил, а потом вот так в лес замерзать…
Полила водой теплой, лапы оттаяли. Думаю, не оставлять же его здесь, хоть в сарай заберу. Цепь толстенная, но благо, не кованная, а на карабине. карабин отстегиваю и думаю, щас, как набросится да и сожрет меня.
И прав будет, скоты люди, раз такое с ним сделали. А он, нет, он смирный. «Пошли, говорю, ко мне, будешь у меня жить».
А он смотрит, и будто понимает. Но не идет. Я не сразу поняла, что не может. Пошла за санками домой. Как его взгромождала и как санки с этой громадиной тащила, говорить не буду.
Надо было кого-то помочь попросить, а мне стыдно было, подумают, бабка с ума выжила, собаку на санках катает.
В общем притащила я его в сарай, положила на солому, тряпками укрыла. Он два дня не двигался вообще, только пил и ел немного. А потом ожил. Когда я во дворе или сарае — все нормально, лежит или сидит.
Только в дом пошла, а он как завоет. Как волк. Аж куры кричать стали. Плюнула, убрала коврики в прихожей, настелила тряпок, пошли, говорю, в дом. Он поднялся грузно так и, шатаясь, за мной пошел.
С того часа куда я, туда и он. Я сплю, а он у кровати сидит на меня смотрит. Всякое потом бывало, и еда какая-не шла, расстройство было, лечила, и лапы мазями мазала, растирала, по ночам во сне подвывать мог, пугалась. Иногда не слушался, кур гонять пробовал, ругалась на него сильно, всякими словами обзывала.
А еще играть со мной стал понемногу. Когда не голодный и поспит вволю, найдет тряпку какую-то и мне дает один конец.
А другой в зубах держит и не пускает. Весело ему так. Бывает по полчаса со мной тягаться может. А потом спит полдня без задних ног, лодырь.
А ровно через год, полезла я в яму* за свеклой кроликам. Залезть то залезла, а когда выбиралась с мешком, подо мной лестница деревянная то и хрустнула пополам.
Полетела я в яму вместе со свеклой, дух забило, лежу, ни встать, ни выдохнуть. А на улице темнеет и мороз берет. Одна соседка в больнице с пневмонией, вторая — ваша бабушка — к вам в гости уехала. И хоть волком вой.
Ну все, думаю, вот тут и помру, со свеклой этой, клятой. Жалко только кроликов и Джека.
Не знаю, сколько так пролежала, проплакала, что аж лицо обмерзло, смотрю, над ямой Джек стоит, на меня смотрит жалобно.
С горем пополам встала, вроде ещё и кости целы, думаю. Уже хорошо. Только не выбраться мне отсюда самой никак.
Лестницы половина осталось, свеклы мало, чтобы на дно подмостить. С половиной лестницы, я только по шею из ямы выглядываю, акробатом надо быть, чтоб вылезти.
А тут смотрю, а Джек мне тряпку старую приволок, играть дурачье надумало. Тут хозяйка помирает, а ему играть, думаю.
А потом, как осенило. Джек на молочке и курятинке откормился, весит точно больше меня, авось вытянет?
Сбрасываю из себя дедов китель, чтоб ему легче было, и подаю шарф свой (он мне крепким показался тогда).
Говорю «Давай играть, Джек, милый. Может твоя игра меня спасет». А тот рад стараться. Схватил зубами и тянет. А я одной рукой держусь, другой пытаюсь хоть какой выступ найти и выбраться.
Джек сначала удивился, что хозяйка так сильно тянет, но потом на меня глянул, и как понял что-то.
Тянет со всей силы. И я из всех сил карабкаюсь. Руки и шею ободрала, но выбралась. Села на землю просто, пса обнимаю и плачу.
А он сидит, слушает. В доме уже обмылась, в себя пришла, Джеку из морозилки язык телячий достала, что на праздник хранила.
А чем не праздник, заново родилась. Бабушка Оля грустно улыбнулась. Вот так и живем теперь с Джеком. Только я его словами плохими не ругаю уже.
У меня когда офис на Дзержинце был, я каждый день на работу и обратно ходил мимо супермаркета. Ну, такой, знаете, типа торговый центр, на первом этаже гастроном, на втором павильончики всякие.
А под лестницей на второй этаж притулился малюсенький киоск, корма для животных. Ничем совершенно не примечательный, кроме одного.
Там, возле окошка, стояла обувная коробка, на которой от руки было написано — «На обед Василию». Или «Васе на еду», по разному. Коробки потому что ветшали и менялись, менялась и надпись.
Не менялся только сам хозяин коробки. Который сидел тут же, внизу. Это был такой большой черный угрюмый кот. Целый день он сидел под своей коробкой. Но не просто сидел, нет.
У Васи была забинтована передняя правая лапа, с когтей по локоть, и когда кто-то шел мимо на второй этаж, он эту лапу вытягивал перед собой, наклонял голову набок, и жалобно глядел в глаза прохожему.
Вид его при этом менялся разительно! Как у опытного рецидивиста на суде. Из мрачного мерзавца он моментально превращался в такую жалкую пусичку.
Надо ли говорить, что при таких раскладах Васина выручка за день значительно превышала оборот самого киоска? Я однажды ради любопытства заглянул в коробку. Знаете, мелочи там не было. Васе подавали щедро.
Сперва, наблюдая за Васей, я решил, что это кот продавца киоска. Оказалось нет. Киоск закрывался, продавец шла своей дорогой, а Вася своей.
Скорей всего это был просто дворовый блудный кот. Всё свободное от работы время, пока торговый центр был закрыт, он блондился по окрестностям.
Однако каждый день, ровно в половине девятого утра, он садился у дверей магазина и ждал открытия. И повязка на его лапе сияла белизной.
Я наблюдал эту бестию практически каждый день в течение двух лет.
Лапа конечно у него была абсолютно здоровая, и в свободное от сердобольных взглядов время он пользовался ею как все прочие сородичи.
За исключением одной особенности. Где бы Вася ни находился, что бы ни делал, ковырялся ли в помойке, драл ли зазевавшуюся муську, но стоило ему заметить на себе человеческий взгляд, как он тут же бросал всё, садился, вытягивал перед собой забинтованную лапу, смотрел прохожему в глаза, и вид его становился жалким и няшечным.
Но! Если вы один раз прошли мимо и ничего не положили в коробку, вы становились для него пустым местом.
При виде вас он уже не тянул лапу и не делал жалкий вид. Он вас просто не замечал. Он помнил всех.
Я не встречал в жизни другого живого существа, умевшего так наглядно продемонстрировать, что вас не существует. Неприятное, знаете ли, ощущение. Когда вы вроде есть, а вас нет.
Ну вот. А потом помещения на втором этаже выкупил банк, и торговлю оттуда убрали. Киоск с едой для животных перекочевал на два квартала к центру. А Вася пропал. Не сразу пропал, нет.
Ещё какое-то время он каждый день, с половины девятого, стабильно занимал своё место у двери. И ждал открытия. Но дверь не открывалась. Васю конечно подкармливали продавцы из гастронома.
Но идти туда он категорически не желал. Не желал он и перебираться на новое место. Продавщица из киоска жаловалась.
— Я его три раза забирала! И коробку ставила! Не сидит, зараза! Хоть привязывай! Конечно ей было печально. Такой кусок дневной выручки ушел мимо кассы.
А потом Вася совсем пропал, и я про него забыл. Пока где-то спустя наверное уже год не заехал случайно на заправку на Старой Ярославке.
На пустой заправке прямо под окошком кассы сидел большой черный угрюмый кот. С забинтованной лапой. Правой передней.
— Вааааася! — радостно сказал я.
—Так вот ты где, каналья! На работу устроился? Вася продемонстрировал полное отсутствие меня в окружающем его пространстве.
— Ааааа! Помнишь меня, сукин кот! — засмеялся я Васиному злопамятству, но нисколько не расстроился. Получив в кассе сдачу, отделил пятидесятирублёвую купюру, сунул её Васе под нос, и со словами
— Вот! Смотри! демонстративно положил в стоящую возле окошка кассы пластиковую коробку с солидной надписью — «ДЛЯ КОТА» Вася и ухом не повёл.
— Ну и ладно! — сказал я, развернулся, и пошел своей дорогой.
— Мрряяяуу! — внезапно раздалось сзади. Я удивленно обернулся. Вася сидел, протягивая ко мне свою забинтованную лапу, и вид у него был такой жалкий и несчастный, что хоть плачь.
* * *
P. S. После того, как я опубликовал эту историю в жэжэ, пришел вот такой комментарий. «Здравствуйте! Я случайно прочла Ваш рассказ, и решила написать про Васю.
Знаете, я работала кассиром на АЗС, про который Вы пишете. Сейчас правда сижу в декрете. Вася умер примерно год назад, мы все так переживали.
Мы привыкли к нему, он жил у нас на АЗС, его все любили, и сотрудники, и водители, кто постоянно у нас заправляется.
А из тез денег, которые он «зарабатывал», мы не брали себе ни копеечки, что бы кто чего не подумал. Мы на них покупали кошачью еду, и отдавали женщине, которая кормит неподалеку бродячих кошек и собак.
Мы не давали ей денег, а сами покупали корм. А «зарабатывал он немало. Так что Вася кормил не только себя, но и многих своих собратьев. Земля ему пухом. Спасибо Вам за Ваш рассказ.» Такие дела.
Седой старик, лет семидесяти, ходил около вольеров и всё время, кого-то высматривал. Работница приюта заметила это и подошла к нему.
— Вам, что-то нужно? — спросила она: — Вы кого-то ищете?
— О, нет! Нет! Вы не беспокойтесь! Я только посмотрю. Можно? — ответил он.
— Да, конечно. Смотрите, ради бога! — удивлённо ответила она.
Старик ещё долго ходил и смотрел на каждую собаку. Складывалось впечатление, что будто он знакомился с каждым жителем этого приюта.
Он прошёлся несколько раз по кругу и остановился у одного вольера. Там в углу, прижавшись к стене, сидела собака.
Она была не такая как все остальные. Не виляла хвостом, не смотрела умоляющим взглядом. Она просто сидела и смотрела куда-то в сторону.
— А что с ней? — спросил старик.
— А, это Берта! Ей лет шесть наверное. Недавно у нас. Машина сбила. Хозяйка отказалась и соседка привезла сюда. Сделали операцию, но к сожалению лапу спасти не удалось.
— И что теперь бегать не будет?
— Почему же?! Будет. Только она с тех пор не выходит из вольера. Не знаю, может боится?
— А можно я её себе заберу? — умолял старик.
Женщина посмотрела на него и подумала: — Да, куда тебе старый!? Ты и сам одной ногой в могиле, а потом ещё и она останется на улице.
— Давайте, мы подумаем, а завтра дадим ответ. Хорошо?
— Хорошо. Я тогда завтра зайду. До свидания. Калитка захлопнулась и старик медленным шагом пошёл. На утро, ещё приют был закрыт, но он уже ждал около калитки.
— А, это опять вы!
Добрый день. Мы тут посоветовались с директором. Мы не можем вам отдать эту собаку. Она больная, ей уход нужен.
Старик расстроился. И даже женщине показалось, что всплакнул. Он развернулся и ушёл. После обеда работники пошли убирать вольеры.
А там, всё у того же вольера, стоял тот самый старик. И о чем-то разговаривал с собакой. Женщина подошла и опять напомнила, что они не смогут отдать ему собаку.
В течение месяца, каждый раз приходя в приют, работники встречали этого старика. И каждый раз он подходил к одному и тому же вольеру, и снова, и снова о чем-то говорил с собакой. Все уже давно привыкли к нему и порой даже внимание не обращали.
Но однажды директор не выдержала и сказала: — Люд, а отдай ты ему её! Всё равно не выйдет из вольера. Может тогда успокоится? Работница подошла и открыла дверь. Старик зашёл вовнутрь, сел рядом с собакой и уже через секунду они вдвоём вышли оттуда.
Удивления не было предела на лицах женщин. Старик и собака ходили по территории приюта. Останавливались, чтобы отдышаться и снова отправлялись на прогулку.
Так началась дружба между Бертой и Владимиром Александровичем (так звали старика) Владимир Александрович приходил каждый день.
Берта признавала только его. Они гуляли, радовались, но больше молчали. Сидя у какого-нибудь дерева они грустно смотрели куда-то в даль.
Возвращаясь обратно в приют они долго прощались смотря друг друга в глаза. Через пару месяцев директор предложила ему забрать Берту навсегда, но он отказался.
Женщина была в недоумении. Почему? Ведь он так хотел этого. Владимир Александрович не хотел отвечать на этот вопрос и каждый раз отворачивался, чтобы его слёзы никто не мог увидеть.
Женщина решила выяснить почему и однажды проследила за стариком. После приюта старик похрамывая пошёл в сторону окраины города. Женщина за ним. Они шли примерно час. Потом старик подошёл к зданию и исчез за дверью. Она подошла к двери и тут же присела.
На дверях висела табличка, а на ней надпись ПНИ (психоневрологический интернат), в простонародье — дом престарелых.
Она была в шоке. Зашла в здание и пошла к заведующей, чтобы узнать о Владимире Александровиче.
Там ей рассказали, что он здесь уже больше десяти лет. Что попал в аварию, ногу спасти не удалось и что дочка привезла его сюда и больше её никто не видел.
Выходя из здания женщина, которая была со стальным характером, которая похоронила когда-то и мужа, и сына. Которая, чтобы забыться, отстроила приют на двести собак, чтобы продолжать жить.
Она плакала. Она много раз видела, как бросают собак привозя ей в приют, но чтобы вот так человека. Да, ещё собственного отца.
Всю обратную дорогу она плакала. Тогда, идя от этого дома, она приняла единственно правильное решение.
Прошло время и сегодня она проснулась счастливой. Пошла на кухню, включила чайник и вышла на балкон.
— Пап! Вы там с Бертой поаккуратнее что ли по сугробам скакать! Чай, не молодые уже. Ладно Берте пятнадцать, а тебе то восемьдесят сегодня.
— Да, ладно тебе доча! Нам не больше восемнадцати…
