СЕРАФИМА ОГНЕННАЯ

Серафима Павловна Огнева недавно отпраздновала свое сорокалетие. Посидела с мамой, чай с тортом попила. Вот и весь праздник. Мать, Клеопатра Ивановна, предлагала дочери отпраздновать круглую дату как-то поярче, повеселей, сходить в ресторан, например, или домой гостей позвать, но Сима наотрез отказалась. Даже близких подруг не захотела пригласить на торжество. А зачем? Чтобы выслушивать их бесконечные разговоры о семейной жизни, которой у Серафимы никогда не было?

Да, Серафима никогда не была замужем. Не сложилось, как говорят. По
молодости, то ли сама слишком робкая была или ухажеры не очень настойчивые попадались, а после тридцати претендентов на руку и сердце Серафимы и вовсе не стало. Если, когда и подмигивали какие, то от них только тошно становилось.

Вот взять, например, главного бухгалтера с работы — Ивана Даниловича Саранькина. Ладно, возраст, сорок опять лет и внешность неказистая: низенький, лысоватый.

Серафима понимала, что она и сама она далеко не красавица. Так ведь Иван Данилович оказался оказался еще и жадный «до печенок». Пригласил как-то Серафиму в кафе-мороженое.

Она под давлением матери согласилась. Посидели, поели мороженого, кофе-гляссе выпили. Иван Данилович на удивление оказался очень общительным человеком. Он развлекал Серафиму анекдотами, даже кое-где скабрезными, стихи рассказывал.

— …И что тебе не так? Тебя что, смутили его пошлые анекдоты на первом свидании? Мужчина просто хотел развлечь тебя… — Клеопатра Ивановна, выслушав историю о неудачном свидании дочери, пришла в ярость.

— Мама, давай, без этих твоих уточнений, — уныло вздохнула Серафима. — Просто, ну …

— Ну, что он тебе совсем не понравился?

— Нет, ну не то чтобы совсем…, — уныло произнесла Серафима. — Ну, произошло кое-что…

Клеопатра Ивановна встрепенулась:

— Что? Уточни! — настойчиво потребовала мать. — Это важно сейчас!

— Для кого важно? — хмыкнула Серафима.

— Для твоей будущей семейной жизни! — Клеопатра Ивановна всплеснула руками. — Ты что, не понимаешь? Давай, рассказывай все с самого начала!

— Ну, посидели, разговаривали, потом официантка принесла чек, Иван Данилович взял его, достал кошелек, посмотрел в него, заплатил за обоих, а когда проводил меня до дома, попросил в долг, кстати ровно такую же сумму, какую в кафе за меня заплатил. Вот и все.

— Нет, не все, — вкрадчиво произнесла Клеопатра Ивановна. — Не все, Симочка. Мужчина за тебя заплатил. Ну и что такого, что он в долг у тебя попросил? Разные бывают обстоятельства.

— Ну да, мама, наверно ты права, — кивнула Сима. — Но он все-равно мне не очень нравится.

— Много ты о нем знаешь, чтобы принимать такое важное заключение, — хмыкнула мама. — Знаешь, Сима, пригласи-ка его к нам в гости.

— Зачем?

— Затем, чтобы попытаться выдать тебя замуж, — отрезала Клеопатра Ивановна. — Мне уже шестьдесят, еще немного, и ты останешься одна в этой пустой квартире. Что ты будешь делать здесь одна? Бродить из угла в угол? Сима, ради меня. Как я уйду, зная, что оставляю тебя совершенно одну здесь?

— Мама, не переигрывай, — рассмеялась Серафима.- Актриса из тебя… лучше промолчу.

Она подошла к зеркалу.

— Мама, а может мне имя поменять? Стать, например, Аллой или Викой? Говорят, поменяешь имя, поменяешь судьбу!

— Ты что, офонарела? Твое имя означает «огненная». Ты женщина-огонь!

— Ну да, огонь, — кивнула Серафима. — Бенгальский… только. Кстати,мама, а откуда у тебя такое имя странное?

— Так отец мой историю очень уважал. Книги разные исторические читал все время и имена давал такие же. Корова в деревне, например, у нас была Елизавета, а меня вот Клеопатрой назвал. Неравнодушен был к этой особе, даже мама ревновала, — рассмеялась Клеопатра Ивановна.

В дверь вдруг позвонили.

— Кто это? — насторожилась Серафима.

— Не знаю, пойду открою, — пожала плечами мать.

— Сима! Это к тебе! — голос матери показался Серафиме каким-то подозрительно слащавым. — Гость пришел к тебе.

На пороге стоял Иван Данилович Саранькин с букетом роз.

— Проходите, проходите, — засуетилась Клеопатра Ивановна. — А мы с Симочкой о вас только что вспоминали.

Иван Данилович замялся.

— Я …понимаете… к Серафиме Павловне…

— Понятно, понятно, — закивала мама. — Проходите в комнату, поговорите. А я пойду к соседке загляну. Она как раз меня просила зайти.

Клеопатра Ивановна подмигнула дочери и скрылась за дверью.

Иван Данилович растерянно моргал и молчал. Серафима решила, что нужно как-то поддержать разговор.

— У вас какое-то дело ко мне? — спросила она нерешительно.

— Да, я …я…долг пришел отдать. Я у вас брал…

— Да ладно, на работе бы отдали. — Серафима пожала плечами.

— Вы меня извините, я просто …внуку должен был книгу купить, да еще и проиграл ему. А долг, как известно, нужно отдавать…

— Какому внуку? Вашему? — не поняла Серафима.

— Ну да. У меня внук Иван, десять лет ему. Я его один воспитываю… Еще кот есть, Тимофеем зовут. Вот и вся наша семья.

— Подождите, я ничего не понимаю, — Серафима покрутила головой. — Вам же только сорок пять! А внуку десять. Да вы присаживайтесь, я сейчас чаю сделаю…

— Нет, не нужно чаю, — вздохнул Иван Данилович, присаживаясь на краешек дивана. — Я только долг…

— Да я поняла, — улыбнулась Серафима. — А что с внуком?

— Ну, это давняя история, — развел руками Иван Данилович. — Я, понимаете, рано женился, сын родился у нас с женой, когда мы только школу закончили, ну …так получилось. Бывает…

— Ну да, — кивнула Серафима, улыбнувшись.

— Ну вот, сын родился, — повторил Иван Данилович. — Школу закончил, а после выпускного нам с женой заявил, что женится и ребенок у него будет, представляете?

— Это у вас традиция так выпускной вечер отмечать? — Серафима еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

— Ну вот…. а несколько лет назад жена познакомилась в Интернете с одним мужчиной из Израиля и уехала к нему жить. Влюбилась, говорит. Ну, что же, бывает…

— А родители Вани? — Серафима, не моргая, смотрела на гостя.

— Ну, там тоже… Сын с женой решили тоже в Израиль уехать, свой бизнес открыть, а Ваню мне на время оставили, пока обживутся… то да се… Ну вот бизнес они открыли, а потом разбежались. У сына другая семья и у матери Вани тоже. Но они с ним общаются по скайпу, подарки присылают, вы не думайте! — замахал руками Иван Данилович.

— Да я ничего не думаю, — пожала плечами Серафима. — И вы все десять лет растите внука один?

— Один, — вздохнул Иван Данилович. — Ванька у меня золото, а не парень. Отличник, книги читает запоем, мы с ним в шахматы играем… Вот я ему недавно партию проиграл… Серафима Павловна выходите за меня замуж!

— Что? — Серафима не сразу поняла, что произнес Иван Данилович.

— Я … когда вас впервые увидел, обомлел просто. Вы… вы такая женщина, высокая, статная, красавица…

— Кто, я? — моргала Серафима. — Ну, да я …высокая, вообще-то.

— Я понимаю, у меня внук, и вообще у вас нет ко мне никаких чувств, но давайте попробуем. Вы не думайте, я хозяйственный, без вредных привычек, работящий… Ладно, я пойду. Обидел вас, наверно… простите меня.

— Подождите, подождите. — Серафима замахала руками. — Так нельзя, все как-то очень стремительно!

— Еще бы, — хмыкнул Иван Данилович. — Из невест сразу в бабушки!

Обстановка наконец-то разрядилась, и Серафима расхохоталась в полный голос.

Прошло два года…

— Как у меня дела? — Клеопатра Ивановна разговаривала по телефону с подругой. — Да все отлично! Я сейчас прабабушка, а через месяц стану бабушкой! Как? Уметь надо, дорогая моя. Сейчас расскажу…Ты не поверишь, дорогая!

Автор: ПоворотыСудьбы

Любишь, значит верь!

Полина и Миша были женаты уже пять лет. Пять очень счастливых лет. На юбилей свадьбы Миша подарил жене и двухлетней Яночке щенка. Дочка с щенком бегали наперегонки по комнатам, с визгом и звонким лаем, а родители смотрели на них и улыбались, нежно обнимая друг друга. Это было прекрасное время! Миша был заботливым и любящим мужем и папой, на зависть одиноким односельчанкам. Многие из них заглядывались на примерного семьянина Мишу, подмигивали ему и оголяли плечики. Намекали, что могут подарить ему не меньше радостей в жизни, а может и больше.

Полина старалась не обращать на это внимание, но в душе боялась, не позарился бы муж любимый на легкое счастье. И однажды Миша не пришел ночевать домой… Уже рано утром соседка, из тех, обиженных, кто не смог Мишу соблазнить, Полине все в красках-то и расписала- с кем да где.

Собрала Полина вещи мужа и за порог выставила. А он спорить не стал, подхватил чемодан, да и ушел, гордо голову подняв.
Полина в тот день до самого вечера стояла на крыльце, надеялась, что он вернется, объяснит, что это все неправда и он не из тех, кто предает. А потом решительно зашла в дом и крепко заперла дверь.

Тяжело переживала Полина уход мужа, все время плакала, стоя у окна. Целыми ночами смотрела в темноту, пытаясь разглядеть искорки разбитого счастья.

А через несколько дней он действительно вернулся. С вещами, цветами и огромной куклой для Яночки. На коленях стоял, плакал, целуя Полинины руки. Показывал ей на фотографии на стене, где светились их лица счастьем и нежностью, говорил, что ничего плохого он не сделал и любовь их не предавал, просто обиделся за то, что она какой-то стерве поверила и ушел тогда. Но она словно превратилась в камень, молча выслушала его и, также молча выставила за дверь. Он ушел, опустив голову, а чемодан так и остался стоять на крыльце. Много дней еще приходил он к их дому, подолгу стоял у калитки. С каждым днем все ниже обвисали его плечи, все серее становилось его лицо, но Полина так и не впустила его обратно в свою жизнь. И однажды он не пришел. Уехал на Дальний Восток к брату, слишком тяжело было для него жить рядом со своей семьей, отвергнувшей его.

Гордо и спокойно смотрела на мужа Полина, но ночи ее были пропитаны горькими слезами. И только маленькая Яночка не давала ей полностью уйти в свое горе. Дочка все время выдумывала какие-нибудь смешинки, рассказывала выученные в садике стихи, показывала маме сказки в лицах, забавно изображая злого волка и хитрую лису. И вот однажды губы Полины дрогнули, потом она улыбнулась, раз — другой, и постепенно оттаяла, посветлело ее лицо, распрямились плечи. В дом все же вернулись смех и радость. Но еще много лет она выглядывала в окно, смотрела на калитку — не стоит ли там тот, кого она любила всем сердцем, но не смогла простить? Она не стала прежней, не порхала от счастья, много седины появилось в ее русых волосах, но у нее была Яночка, ей было кого любить, ради кого жить.

Только многие годы спустя, призналась та самая соседка, что со злости наговорила на Мишу, что он и не думал изменять Полине, у друга выпивший ночевал. Да уже не вернуть было потерянное счастье.
Яна выросла доброй, красивой девушкой. Много парней топталось у их калитки, но выбрала она Толика, светловолосого, худенького. Уж за что полюбила? Наверное, за то, что каждый день он приносил и клал на ее подоконник небольшой букетик полевых цветов, за то, что смотрел на нее как на ангела, с восхищением и нежностью.
Потом он стал приходить чаще, надолго в доме задерживаться, начались хлопоты, радостные, веселые. Молодые готовились к свадьбе. И вдруг…
Однажды вернулась вечером Яночка вся в слезах, домой забежала, в подушку уткнулась и так зарыдала, что у Полины сердце заныло. Она подошла к ней, молча обняла и долго сидела рядом, пока дочка, тихонько всхлипывая, не заснула.

На следующий день пришел ее любимый ни свет ни заря, грустный, с поникшей головой. Постучал тихонько в окно, позвал Яну. Она не вышла, только задернула занавески и опять заплакала. Толик долго звал ее, уговаривал, но она не хотела его видеть.

Полина осторожно спросила дочь, что случилось, но Яна закрыла руками лицо и только помотала головой. Тогда Полина присела рядом и тихо сказала:
— У вас через неделю свадьба, готова ли ты разрушить ваше будущее счастье?
— Я?!- Яна резко подняла на маму заплаканные глаза.- Он целовался с другой! Он предал меня!
— Ты уверена? Ты сама это видела?
— Нет, мне Наташка сказала.
Полина горько вздохнула и спросила:
— Ты кому больше веришь? Человеку, которого любишь всем сердцем, или чужому? Мы отца твоего лишились через злые языки. Я всю жизнь себе простить не могу, что не поверила ему. Это я предала нашу любовь, а не он! Если любишь по-настоящему, значит, верь. И умей прощать. Я не позволю тебе свое счастье на радость завистникам разрушить. Зови давай Толика, будем завтракать!- и Полина легонько, но настойчиво подтолкнула Яну к двери.

— Ой, мамочка! Я не сказала тебе, прости, но я сообщила отцу, что выхожу замуж и попросила его приехать на свадьбу. Я у бабы Тани его номер телефона узнала. Он сказал, что очень давно хотел приехать, но боялся, что ты опять его прогонишь. Ты же не прогонишь, правда?
Полина ахнула, руки к груди прижала, и на кровать Яночкину присела.
— Толик, маме плохо, — закричала Яна, вспомнила, что дверь заперта и побежала открывать.
Когда испуганные Яна и Толик вбежали в комнату с валерьянкой и водой, увидели, что Полина стоит около окна, улыбаясь сквозь капающие слезы.
— Если б ты знала, дочь, как я мечтала, чтобы в эту калитку снова вошел твой отец! Спасибо тебе.

Яна подошла к матери и нежно обняла ее. А в дверях, с валерьянкой в руках, стоял Толик, прощенный и счастливый.

Мария Скиба

Шушан прожила огромную, длиною в вечность, жизнь.

На вопрос о возрасте отвечала всегда одинаково: «Родилась в последний год правления Александра II, вот и считайте».

Люди считали. Изумлялись, переспрашивали, получив утвердительный ответ, разводили руками. Шушан выглядела от силы на семьдесят лет, а по расчётам получались все девяносто пять.

В разделе «о родившихся» метрической церковной книги она значилась вслед за своим братом-близнецом — мальчиков всегда записывали в первый черёд. Через полгода запись о брате появилась в разделе об умерших, а Шушан, единственная из новорожденных пережившая вспышку кори, осталась жить.

Три раза, что для армянской женщины неслыханная дерзость, выходила замуж. Первый муж утонул, едва они справили месяц свадьбы. Шушан от него не забеременела. «Да и как забеременеть, если мне было четырнадцать, ему — шестнадцать. Сами толком ещё не разобрались, что да как», — со смущённым смехом говорила она. Полюбить его не успела, возненавидеть — тоже. Потому отпустила с лёгкостью и вспоминала редко, когда только спрашивали.

Второго мужа Шушан люто ненавидела. Пыталась даже отравить: добавила щепоть мышьяка в тесто, испекла лепёшку, положила в узелок с едой, который собрала ему на пашню. Но муж выжил, отделавшись рвотой и слабостью. Шушан же, испугавшись содеянного, проплакала несколько дней, а потом постилась год, чтобы хоть как-то искупить грех.

Бил он её безбожно, страшно. Приговаривал: женщину нужно колотить так, чтобы спина стала мягче живота.
Когда его забрали на войну, Шушан молилась только об одном: чтобы в него угодил пушечный снаряд.

Детей от него родить она не смогла: семь выкидышей от тяжёлых побоев, вечно ноющие суставы, криво сросшаяся кость ноги. Чтоб не прихрамывать, просила сапожника сделать каблук одного ботинка короче. Ходила, выпрямившись в струнку и стараясь не касаться пяткой земли.

Когда муж благополучно не вернулся, наотрез отказалась носить по нему траур. Мужики возмутились, но бабы сверкнули на них глазом — не ваше дело.
Вспоминая о нём, Шушан горько плакала. Не от обиды или злости, а из жалости к себе.

В третий раз она собралась замуж в сорок два года, переполошив весь провинциальный городок. Соседки решили, что она сошла с ума и ходили к ней, чтоб образумить. «Какое замужество на старости лет? Посмотри на себя, хромая, волосы в седине!» — возмущались они. Шушан терпеливо их выслушивала, даже поддакивала. Ставила самовар, нарезала сыр, колола щипцами дефицитный сахар. Выпроваживала гостей, а сама, наспех помывшись и укутавшись в шерстяную шаль, бежала к возлюбленному. Он был младше её на десять лет. Молодой, вдовый, красивый. Шушан его очень любила. Родили от него хорошенькую кареглазую девочку. А потом, спустя четыре года, проводила к другой, которая была моложе, красивее и здоровее. Восприняла уход мужа со смирением: каждому отмерена своя доля счастья. Положила с собой круг его любимой ореховой гаты и подробный рецепт, чтобы новая жена тоже её пекла: «В начинку из грецких орехов добавляй полчашки жареного миндаля, и обязательно — полную стопочку кизиловки».
Любила его до самой своей смерти.

Умерла Шушан, справив столетие. На могильном камне попросила высечь имена всех своих мужей.

Сверху, на самом видном месте — имя третьего, любимого.

Посередине — первого, ушедшего почти ребёнком.

А внизу, там, где особо не разглядеть за проросшей травой — второго, ненавистного.

На вопрос правнука зачем указывать его имя, Шушан, поразмыслив, ответила: «Чтоб хоть кто-то о нём вспоминал».

Своё имя она велела не указывать, объяснив, что и так будет красиво.

Правнук ослушаться побоялся, но на обратной стороне могильного камня попросил выбить рецепт той самой гаты.

И подписать — в память о нашей прекрасной нани Шушан!

Автор: #НаринэАбгарян