10 Янв 2021

Деревенские зарисовки. Рассказ Татьяны Рудаковой

автор Татьяна | размещено в: Деревенские зарисовки | 0

Деревенские зарисовки

А за путного чего не пойти

Одинокая бабушка. Возраст – уже за восемьдесят. Но бодрится. А речь настолько яркая, что хоть записывай каждое слово. Спрашиваю:

— Ты ведь давно овдовела. Не старая ещё была. Почему снова замуж не вышла?

— Наезжали, сватались… Приедет такой, начнёт: — «У меня, дескать, дом большой, да давно не белено. Скотинку тоже имею, управляться одному надоело»…

-Ну, думаю, не поймал птичку, а ощипать берёшься. В работницах живи, да слова не скажи. Уж я как-нибудь сама. Хоть и съем солёно, да не укорёно.
А, помедлив, старушка выдала: «Путненького не нашлось. А кабы к душе кто припал, чего же не пойти …»

Что-то кавалеры не заглядывают

Весенним ласковым деньком подкрашиваем наличники у одной бабушки. Подошла соседка, навалилась тяжёлым телом на палисадник и с ехидцей выдала: «За мосток собираться пора, а она красоту наводит…»
А за мосточком у нас кладбище. У меня сердце упало от такой бестактности.

А бабуся моя, повернув голову, отвечает: «Да вот что-то кавалеры на мои окна перестали заглядывать. Может, хоть так кто посмотрит…»
И от лёгкой шутки настроение у всех снова становится весенним.

И собаку в няньки

На лавочке, в тени тополя, за солнышком, сидят дед и бабушка. А мимо по раскалённому от зноя асфальту дефилируют юные мамочки с колясками. Детишек от жары совсем разморило. Дед смотрит на них и говорит:
— Теперь чего ж не рожать? И отпуск дают, и деньги. А вот меня мать летом родила, как раз в сенокос. На покос надо ехать, а меня куда?

Взяли с собой вместе с зыбкой. Повесили зыбку на берёзку, и к тому же суку собаку привязали. Я зареву, родители собаку погаркают. Она задёргает верёвку, которой привязана. Сук зашевелится. Зыбка затрясётся – закачается. Я и замолчу. А что поделаешь – работа ждать не будет».

Правнуки не послушались

Дед мой, проживший почти полный век, видавший и революцию, и гражданскую войну, и коллективизацию, и Великую Отечественную прошедший, всё наказывал своим правнукам, двум братьям подросткам:

— Вы, ребята, только к куреву не привыкайте. Дома-то оно ещё ничего. А коли в чужой стороне, да на войне? Было дело – последний кусок хлеба на табачок меняли. А то ещё просят: «Дай хоть губы обжечь…»

А пареньки пристают: «Дедушка, а ты совсем курить не пробовал?». Заулыбается старый: «Да как же пробовал…» И рассказывал такую историю:

— Единолично ещё жили. Папирос-то не было. Мужички табачок самосад курили. А у нас семья двоеданская. Никто не курил, и табак не садили.

Я же решил попробовать, тайно от всех. Сделал длинный крючок из проволоки и надёргал табаку из соседского огорода.

И надо было его высушить, да чтобы отец с братьями не увидели. А в конце нашего огорода рос большой тополь.

Я и развесил на ветках среди листьев пучки табака. Хорошо: и на ветерке, и за солнышком, и никто не видит…

Ну, развесил, а потом и забыл. Пришла осень. Листья с тополя облетели, а на ветках висят ярко-зелёные пучки табака.

Тут меня отец на всю жизнь и от курева, и от воровства отучил…»
Посмеялись правнуки над рассказом старика.

А совета не послушались. Выросли да оба курят.

Обида

Зимнее солнце яркими красками играет на обледеневших окнах. Острый ветер чем –то надоедливо стучит по крыше, подвывает и, кажется, проходит сквозь стены старенького домика.

Сухонькая старушка в фуфайке и тёплом платке, как всегда, встречает меня у кухонного стола. Спрашиваю:
— Всё тепло выдуло?
Отвечает:
— А моя горница с богом не спорница. Если на улице тепло, то и у меня тепло. Если холодно, то и у меня холодно. А уж коли ветер, то совсем беда.

Немного отогревшись у растопленной печки, начинает рассуждать:

— Удивляюсь я на нынешних женщин. Чуть что не так, давай мужа из дома выгонять. Не подходит, мол, он мне.

Раньше-то такой моды не было. Уж как меня муж обижал. И бил спьяну, и изменял, и ревновал к каждому столбу. Но ведь не уходил. Стало быть, со мной жить хотел. А я и прощала всё, так и жизнь прожили.

Одну только обиду всю жизнь простить не могу. Да и сейчас всё, как поднесёно, помнится.
На восемнадцатом году привёл он меня в свой дом. Свекровка вредная попалась. Всё ругалась:

— Выпучит свои сини глазищи, как у белой коровы.
А я всё думала, каки — таки глаза особенные у белой коровы.

А вскоре я беременная стала. Прихоти на еду начались. А какая уж еда сразу после войны.

Вот и прихотелось мне селёдки. Прямо хоть на стенку лезь. А мужик мой ездил куда-то по работе. Да и выпросил у кого-то маленькую ржавую селёдинку.

Привёз, значит, её домой. Отрезал кусочек матери, кусочек себе, ну и мне маленько досталось.
Я проглотила, даже вкусу не почувствовала, и косточки облизала.

Встала из-за стола. А слёзы из коровьих-то глаз, не касаясь щёк, текут.

Мужик перепугался:

-Где больно? Кто обидел?
А я, захлёбываясь от рёва, говорю:

— Знал ведь, что я хочу селёдку. Сам-то зачем ел?
А на него смех напал:

— Да откуда я знал-то? Чего сразу не сказала?

Вот и теперь, как не поспится ночью, да полезут всякие мысли в голову, сразу эта обида вспоминается. Всё простила, а вот этот съеденный кусочек селёдки не могу ему простить.

Татьяна Рудакова
С. Дальняя Кубасова

Поделиться с друзьями:

9 Янв 2021

Рассказ 13 — летней Маши Афанасьевой из Краснодара

автор Татьяна | размещено в: О добрых людях | 0

Пронзительный рассказ 13-летней Маши Афанасьевой из Краснодара, который она прислала на Всероссийский конкурс дневников приемных семей.
Я ничего не помню.
Я не хочу ничего помнить.
Я хочу забыть то, что иногда мелькает в моей голове.
Я родилась сразу четырехлетней.

Долго-долго не могла понять, что со мной происходит. Какая-то серая пелена окутала и скрывала мое раннее детство. Все в тумане, хмурое, злое…

Постоянное чувство беспомощности и постоянный плач моего маленького брата. Он все время хочет есть. И плачет. И плачет. Этот плач преследует меня и сейчас.

Смотрю на рыдающего ребенка на улице, и сердце замирает. Я вглядываюсь в его личико — нет, не худой, в руках бублик. Смотрю на его маму — красивая, молодая, хорошо одетая… трезвая!

Так что же ты плачешь?! У тебя все есть! Так и хочется крикнуть этому мальчишке — постой, не реви, прекрати рыдать! Ты даже не понимаешь, какой ты счастливый! Обними свою маму и не отпускай! Никогда не отпускай!!!

Больше всего на свете я боюсь потерять маму. Мою мамочку, у которой я родилась, когда мне было четыре года.
Помню, как ждала свою биомаму, биобабушку в приюте. Помню, как бабушка пришла. Я сегодня не ела конфеты и отдала их ей, попросила передать Ванюше. Она взяла. А через неделю принесла мне их как угощение… только половину. Я была рада и этому. Бабушка сказала: «Жди меня», и больше я её никогда не видела.

«Добрые» люди сказали, что меня вряд ли заберут. Мама пьет, бабушка пьет, папа сказал, что я не его дочь. В приемную семью меня тоже не возьмут, потому что ко мне довесок идет — Ваня, мой братишка, а он больной. Никому не нужны больные дети.

Я сразу все поняла. Я и не ждала, я знала, что никому не нужна. Если родные люди не приходят за мной, значит, я плохая. Самая плохая девочка на свете. Это я во всем виновата! Это из-за того, что я не могла успокоить вечно плачущего брата, нас забрали из дома. Я готова к любому наказанию.

Когда не ждешь, не надеешься — становится легче. Все вокруг безразлично. Мне было все равно, что я ем, что пью, во что одета, куда нас ведут, зачем. Я уснула, даже не уснула — я умерла. Сначала внутри, а затем мое тело, поддерживая меня, не захотело жить.

Мне было очень плохо. Больно. Но я это заслужила. Уколы, капельницы, таблетки и тишина… долгая изнуряющая тишина. Вдруг — у моего уха чье-то дыхание. Голос. Неожиданно стало тепло и мягко. Я открыла глаза.

Кто-то держит меня на руках. Без суеты, как-то неспешно, нежно, но очень крепко. Кто-то меня покачивает и шепчет на ухо невнятное. Вспомнить не могу, то ли песня, то ли молитва. Я быстро закрыла глаза. Вдруг это сон и он уйдет. Нет-нет! Сон, не уходи! Мне так хорошо сейчас!

Именно этот момент я вспоминаю чаще всего. Это была моя первая встреча с мамочкой. Её сын заболел. В больнице Мише стало легче, он заснул. Мама уложила его и, укутав меня в свою кофту, качала меня на руках.

Помню её руки, поглаживающие мои волосы и убирающие их с лица. Помню её запах, помню шепот у моей щеки. Помню, как боялась открыть глаза. Как слезы предательски лились из глаз по щекам, как мама вытирала их мягкой ладошкой. А затем её слезы начали падать на меня.

Я помню, как завыла… не заплакала, а завыла, как собачонка. Боль, которая сидела во мне, вырвалась наружу в самый неподходящий момент. Не открывая глаз, я выла. На всю больницу. Прибежали врачи и забрали меня у мамы. Я не могла простить себе, что не сдержалась, ведь если бы я молчала, объятья продолжались бы вечно.

Следующий раз я увидела маму уже в «Ависе». Время, которое она навещала меня, было очень тяжелым. Я изо всех сил старалась не верить, не ждать её. А может, просто ничего не понимала. Сейчас сложно сказать.

Однажды утром мама забрала меня домой. Такой красивой я еще никогда не была. На мне было все новое. Платье, колготочки, туфельки, кофточка и даже нижнее белье. В этот день мы оставили прошлое навсегда.

В новой жизни у меня было все. Кровать и стол, подушки и игрушки, полный шкаф красивой одежды и волшебные книги. Были Миша и Лиля. Не было лишь Ванюши… Первое время я боялась шевелиться. Старалась меньше говорить и есть. Хотела понравиться маме и папе или хотя бы не мешать им.

Я не знала, как надо себя вести. И все ждала, когда же будет плохо. Когда наказание найдет меня. Все изменилось, когда мама сказала, что никогда и ни за что не отдаст меня никому! Что бы я ни сделала. Сказала, что я её ребенок, а она моя мама. И это решено не нами, а судьбой. А судьбе видней.

Так что, сказала мама, давай пошалим! Сколько куч осенних листьев мы разбросали в этот день! Родители закапывали нас с Мишей в листву. Мама сплела яркие веночки на головы, и мы стали похожи друг на друга.

Ваня появился в доме совсем неожиданно. Я его не узнала и долго не верила, что это мой брат. Когда я поняла, кого мама привела домой, ужас наполнил меня. А вдруг он будет плакать, баловаться, шуметь?! Нас заберут из дома.

Я умоляла Ваню вести себя тише, не отходила от него, чтобы он не испортил чего. А если бы испортил, мама этого бы не заметила.

А случалось с Ваней что-то постоянно. Братик плохо ходил, тянул ножку, и ручка не работала совсем. Он все ронял и разбивал, а мама только смеялась и обнимала его. Скоро я поняла, что Ване тоже не грозит изгнание, и я перестала волноваться.

Любую свободную минутку я стараюсь проводить с мамой. Мы часами сидим и болтаем о том о сем. Помню, как в большой компании мамины подружки вспоминали, с каким весом и ростом родились их дети.

Как они первый раз увидели своих малышей. У меня земля из-под ног ушла. Я не могла дышать. Мама улыбнулась и сказала, что Мишенька родился 3800 и 52 см, Машенька родилась 3200 с ростом 47 см, а Ванюша 2700 с ростом 45 см, а Лиличка 2100 и 44 см, и рассказала, как первый раз нас увидела, какие мы все были хорошенькие и родненькие и что она почувствовала.

Я так мечтала, чтоб это было правдой, что вскоре поверила в эту прекрасную сказку и заменяла ею свои тяжелые воспоминания.

Мама часто укачивала меня, завернув, как малышку. Обожаю эти моменты. И даже сейчас, когда меня что-то волнует, сажусь рядом с мамой, беру ее за руку и понимаю, что нет ничего родней, чем этот запах, добрая улыбка, заботливый взгляд.

Удивительно, но где бы я ни была, чем бы ни занималась, у меня перед глазами мамины глаза. Они могут быть веселыми, грустными, радостными или тревожными, уставшими или искрящимися. И всегда любящие!

Мама смотрит на меня с гордостью или тревогой… но никогда с безразличием или упреком. Я, вернее мы все, стараемся быть похожими на нашу маму. И желаем всем детям на земле видеть такими мамины глаза.

Из инета

Поделиться с друзьями:

9 Янв 2021

Случай на вокзале. Рассказ Татьяны Квашиной

автор Татьяна | размещено в: Из жизни бездомных | 0

Вокзал – место, где душе всегда неспокойно. Люди снуют туда-сюда, каждый озабочен чем-то своим: ожиданием поезда, покупкой билета или поиском места, чтобы присесть. Приходили и уходили поезда. Вокзал пустел и снова наполнялся. И только в одном его месте не происходило никаких движений.

В конце зала ожидания пригрелась старушка. Вся в черном. Сухонькая. Сгорбленная. Рядом лежит узелок. В нем не было еды – иначе старушка в течение суток коснулась его хотя бы раз. Судя по выпирающим углам узелка, можно было предположить, что там лежала икона, да виднелся кончик запасного платка, очевидно, «на смерть». Больше ничего у нее не было.

Вечерело. Люди располагались на ночлег, суетились, расставляя чемоданы так, чтобы обезопасить себя от недобрых прохожих. А старушка все не шевелилась. Нет, она не спала. Глаза ее были открыты, но безучастны ко всему, что происходило вокруг.

Маленькие плечики неровно вздрагивали, будто зажимала она в себе какой-то внутренний плач. Она едва шевелила пальцами и губами, словно крестила кого-то в тайной своей молитве.

В беспомощности своей она не искала к себе участия и внимания, ни к кому не обращалась и не сходила с места.

Иногда старушка поворачивала голову в сторону входной двери, с каким-то тяжким смирением опускала ее вниз, безнадежно покачиваясь вправо и влево, словно готовила себя к какому-то окончательному ответу. Прошла нудная вокзальная ночь.

Утром она сидела в той же позе, по-прежнему молчаливая и изможденная. Терпеливая в своем страдании, она даже не прилегла на спинку дивана.

К полудню недалеко от нее расположилась молодая мать с двумя детьми двух и трех лет. Дети возились, играли, кушали и смотрели на старушку, пытаясь вовлечь ее в свою игру. Один из малышей подошел к ней и дотронулся пальчиком до полы черного пальто.
Бабуля повернула голову и посмотрела так удивленно, будто она впервые увидела этот мир. Это прикосновение вернуло ее к жизни, глаза ее затеплились и улыбнулись, а рука нежно коснулась льняных волосенок.

Женщина потянулась к ребенку вытереть носик и, заметив ожидающий взгляд старушки, обращенный к дверям, спросила ее: «А кого вы ждете? Во скилько ваш поезд?». Старушку вопрос застал врасплох.

Она замешкалась, засуетилась, не зная, куда деваться, вздохнула глубоко и будто вытолкнула шепотом из себя страшный ответ: «Доченька, нет у меня поезда!». И еще ниже согнулась.

Соседка с детьми поняла, что здесь что-то неладно. Она подвинулась, участливо наклонилась к бабушке, обняла ее, просила умоляюще: «Скажите, что с вами?! Ну, скажите! Скажите мне, – снова и снова обращалась она к старушке.

– Вы кушать хотите? Возьмите!» И она протянула ей вареную картофелину. И тут же, не спрашивая ее согласия, завернула ее в свою пушистую шаль. Малыш тоже протянул ей свой обмусоленный кусочек и пролепетал: «Кушай, баба».

Та обняла ребенка и прижала его кусочек к губам. «Спасибо, деточка», – простонала она. Предслезный комок стоял у нее в горле….

И вдруг что-то назрело в ней и прорвалось такое мощное и сильное, что выплеснуло ее горькую беду в это огромное вокзальное пространство: «Господи! Прости его!» – простонала она и сжалась в маленький комочек, закрыв лицо руками.

Причитала, причитала покачиваясь: «Сыночек, сыночек… Дорогой… Единственный… Ненаглядный… Солнышко мое летнее… Воробышек мой неугомонный.… Привел.… Оставил». Она помолчала и, перекрестившись, сказала: «Господи! Помилуй его грешного».

И не было у нее больше сил ни говорить, ни плакать от постигшей ее безысходности. «Детки, держитесь за бабушку», – крикнула женщина и метнулась к кассе.

«Люди добрые! Помогите! Билет мне нужен! Старушку вон тую забрать, – показывала она в конец зала – Мамою она мне будет! Поезд у меня сейчас!». Они выходили на посадку, и весь вокзал провожал их влажными взглядами.

«Ну вот, детки, маму я свою нашла, а вы – бабушку», – сияя от радости, толковала она ребятишкам. Одной рукой она держала старушку, а другой – и сумку, и детей. Я, глядя на них, тихо молилась и благодарила Бога за эту встречу…

Странно, но большинство из тех, кому я рассказываю об этом случае, свидетелем которого стала несколько лет назад на вокзале города Кургана, не верят в то, что вот так, за несколько минут человек мог принять такое важное для себя решение.

Татьяна Квашнина.

Из сети

Поделиться с друзьями:

9 Янв 2021

Мы ее спасли. И спаслись сами. Рассказ Лады Уваровой

автор Татьяна | размещено в: О добрых людях | 0

Когда Ире было два года, она жила в доме ребенка. Я приехала снимать детей, мне дали самых тяжелых к устройству. Я зашла в ее группу и увидела девочку с мрачным, перекошенным, каким-то старческим лицом. «Какой некрасивый ребенок», — подумала я.

А потом я стала ее фотографировать. И УВИДЕЛА ее. Сквозь эту неподвижную унылую маску. Она ожила. Сложно поймать взгляд депривированного ребенка.

Этот странный ребенок смотрел прямо в объектив. Не отрываясь. И, вдруг, я увидела ее душу. Одинокую, вселенски одинокую. Страдающую. И даже не надежду. А просто первое в ее жизни мгновение, когда ее кто-то замечает. Замечает душу — отверженную, все понимающую. Такую же, как у меня. А потом она отвела глаза. И они наполнились слезами.

Я попросила воспитателя: «Расскажите мне про Иру, мне надо написать текст». «А что рассказать?» — отозвалась воспитатель. «Ну, что она умеет, что говорит?»

— «А она ничего не умеет. И ничего не говорит. Только сидит в шпагате и качается до пола. И когда качается, ноет. Про нее нечего рассказывать. Она — никакая».

За два месяца до этой встречи у нас умерла младшая дочь. Наша чудесная жизнь врезалась на всем ходу в каменную стену и перестала существовать. А мы — нет. Мы продолжали жить в какой-то другой жизни. В жизни ПОСЛЕ.

Ходили, говорили, ели, изо всех сил старались скрыть от детей свое отчаяние, чтобы не испугать их. Чтобы дать надежду, которой сами почти не имели.

Я думала: «Неужели меня когда-нибудь что-нибудь обрадует?» Я ехала на съемки и плакала в машине. Потом выходила, вытирала лицо снегом, и шла, прикидываясь нормальным, обычным человеком. Я говорила обычным голосом и улыбалась. И это было понарошку.

Я не хотела никаких детей взамен. Я просто хотела как-то выжить. И тут эта Ира с ее одиночеством и ее отчаянием. Точно я не видела тысячу детских одиночеств за время этого проекта, дети-ждут.рф .

Точно это было мое, специально подобравшее ключ к моему сердцу, одиночество… Дома я сказала своему золотому мужу: «Я не знаю, как заговорить с тобой об этом, и что это… я снимала тут одну девочку, я все понимаю, правда, но я просто не могу о ней не думать…посмотри, может, нам все-таки, стоит подумать о ней?»

И Андрей ответил: «Ты отдаешь себе отчет, что ты просто не в себе? Какие девочки? Мы еле дышим». «Да, да, я не в себе. Но я теперь в себе, наверное, уже больше и не буду. Надо учиться жить, как есть».

«Да, да, я не в себе. Но я теперь в себе, наверное, уже больше и не буду. Надо учиться жить, как есть». Мы приехали в дом ребенка. Смотреть Иру.

Ее привела воспитательница. Она была крохотная, с тем же перекошенным личиком, она еле ковыляла кривым крабом. А под носом у нее была зеленая заклейка из соплей.

Боже, какая она страшненькая, подумала я. Это просто какой-то зародыш человека. Неудачный какой-то зародыш. Господи, что же я в ней увидела??

Ира потрогала игрушку, которую мы принесли, упала на попу, расставила ноги и начала качаться, быстро и энергично, доставая до пола лбом.

А главный врач на фоне ириных качаний произносила, тем временем, такую речь: «Лада Борисовна, это ребенок даже не с легким УО! Это глубокая умственная отсталость! Там нет никаких перспектив. Мы будем передавать ее в СОБЕС.

Понимаете? Это глубоко умственно отсталый, необучаемый ребенок. Я очень уважаю Вас, очень уважаю Вашего мужа, но это СОБЕС! У меня от нее СЕМЬ отказов. Она НИЧЕГО не умеет и не делает, что ей положено по возрасту. Только сидит на шпагате и качается. Мы ее Волочковой зовем..»

И тут мой муж, на которого я все это время боялась взглянуть, сказал: «Знаете, а нам девочка нравится. Мы ее возьмем».

Я спрашивала его потом: «Почему ты это сказал?? Ты же не хотел?» И Андрей ответил: «Я понял, что ее надо спасать. И что никто не поможет, кроме нас».

Мы удочерили Иру, оставив дом ребенка в неприятном недоумении. Ира была в глубочайшей депрессии. Она не верила миру. Мир был опасный и предательский. Мир ее не замечал и не любил все эти два года. И все эти два года она никак не могла на него влиять.

Она не умела просить. Она не умела играть. Она все рвала и ломала. Она пугалась всего, обламывалась и качалась. И заходилась в истерике до остановки дыхания. Она ела только пюре. Она еле ходила, боялась воды, горшка, папы, лифта, ветра, машины…

Внутри меня выло мое горе. Снаружи выла Ира. Я знаю, почему категорически не рекомендуют брать ребенка на потере. У тебя просто нет сил. Все силы уходят на то, чтобы не развалиться на невосстановимые куски самому.

А на ребенка надо много сил. Очень. Их надо где-то взять. Я брала силы из нашей беды. Я говорила себе: «Как мало твое несчастье по сравнению с горем этого несчастного ребенка. Ты потеряла дочь. У тебя остались сын и дочь, и муж, и мама, и друзья, и любимая работа, и дом.

У Иры никогда ничего не было. Совсем. Ей гораздо тяжелее». Знаете, кем оказалось это тщедущное, мрачное, обломленное, бесконечно ноющее, депрессивное существо, которое мы взяли в семью, находясь в состоянии измененного сознания?

Существо оказалось нашей чудесной дочерью Ириской. Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается…прошло 9 лет дома. Ира стала тем, кем она и была по замыслу Божьему — легкой и жизнерадостной, кокетливой, доброй и безотказной, нежной, ранимой и очень снисходительной к нам, хорошенькой девочкой.

Она учится в обычной школе в логопедическом классе. Она занимается дайвингом. Дайвингом! Она говорит: «Мама, в это погружение сразу получилось продышаться и поменять загубник под водой…»

В этом месте я плачу. Сейчас Ира в дайвинг-лагере в Крыму. Она улетела туда на самолете. Ей 11. Она звонит мне и радостно щебечет: «Мама, тут очень красиво, мы купались, только был шторм, и море перевернулось и стало очень холодное! Но оно теплеет, привезли наши гидрики, и завтра мы будем погружаться!

На ужин была рыба, и мы скормили ее кошкам, тут много кошек, ты знаешь, я не люблю рыбу! Но я ела пюре. Мы ходили на гору, 13 километров, у меня чуть ноги не отвалились…тут очень красиво и деревья из Красной книги! Я подружилась с очень хорошими девочками! И еще я купила крекеров на те деньги, что ты мне дала. И их угощала. Мы качаемся в гамаке…Я скучаю!»

Потому, что мы спасли ее. Мы ее спасли. И спаслись сами. Вместе, на этом плоту. Лада Уварова

Поделиться с друзьями:

Истории из жизни